III. Палач бледа

-- О чем ты думаешь, граф? Об Афзе? Эта красавица-арабка погубила своими огненными глазами двоих: мадьярского магната и каналью-вахмистра. Черт бы ее побрал!

Михай Чернаце поднял голову, смотря на тосканца Энрике, товарища по крошечному вонючему карцеру, помещавшемуся под больницей в белой казарме.

-- Ты говоришь, Афза?

-- Конечно, здесь, в бледе, и африканка способна вскружить голову нам, высокорожденным, белоснежным европейцам.

-- Очень ты расшутился, Энрике.

-- Я? Вовсе нет... Адвокаты никогда не шутят.

-- А ты разве адвокат?

-- Адвокат без дел, без клиентов и даже без диплома, -- ответил тосканец с грустной улыбкой. -- Отец мой, старый морской волк -- краса всех ливорнских моряков -- хотел и из меня сделать моряка, но не принял во внимание, что у меня язык длинный. Умирая, он оставил мне бриг, которым я, конечно, не был в состоянии командовать: я в это время вел веселую жизнь болонского студента, которому мало дела до свода законов. Однажды ночью -- не могу сказать, прекрасной или не прекрасной, -- после нескольких выпитых бутылок шампанского, началась игра, и когда я проснулся на следующий день к полудню, брига у меня уже не было. Я проиграл все до последнего якоря, и бриг уплыл к черту.

-- Та же история, -- со вздохом сказал граф. -- Туда же пошли мои лошади и луга, и леса, и замок, потерпевший крушение на зеленом поле в Монте-Карло...

-- И вот таким образом оставшись без брига, без ученой степени и без желания приобрести ее, я вспомнил об Иностранном Легионе и поступил в него. Оба мы потерпели крушение в жизни.

-- Да! -- со вздохом согласился граф, с отчаянием сжимая голову обеими руками.

Наступило короткое молчание, но затем у венгерского графа вырвался крик, подобный рычанию:

-- И зачем я не умер в Мексике!

-- Умрешь в Алжире, -- сказал тосканец, не потеряв своей способности шутить. -- Неповиновение начальству, разбитый нос, а может быть, и поврежденное ребро, -- и кто знает, что там еще напишет в своем рапорте этот скотина вахмистр, -- всего этого более чем достаточно, чтобы военный трибунал приговорил к расстрелу... Ну что же! -- добавил он, пожимая плечами. -- Умереть здесь или в стычке с кабилами, или на берегах Сенегала -- не все ли равно. Конечно, я предпочел бы отправиться к господину Вельзевулу, предварительно подстрелив с дюжину арабов или сенегальцев-

-- Но пока мы еще живы, -- заметил магнат, по-видимому, увлеченный какой-то своей мыслью.

-- Что ты хочешь этим сказать, граф? -- спросил тосканец, приподнимаясь на нарах, служивших ему постелью, и звеня ручными кандалами, впрочем, не стеснявшими его движений.

-- Начальник и его подчиненные не знают всего, что может произойти за эти три недели.

-- У тебя, граф, как будто есть какая-то надежда не попасть под расстрел?

-- Конечно, есть. Тосканец даже привскочил.

-- Клянусь брюхом дохлого кита, как говорит этот скотина вахмистр, ты хочешь смутить мой сон какой-то надеждой. Я уж было философски покорился перспективе, что мне всадят полдюжины свинцовых орехов в мое тощее тело, а теперь...

-- Хватаешься за жизнь? -- спросил магнат улыбаясь.

-- Мне всего двадцать семь лет...

-- И ты воображаешь, что мог бы еще сделаться адвокатом?

-- Нет! Если бы мне удалось вырваться из этого ада, я бы отправился в Калифорнию искать золото. Я уже ничего не помню из законов.

-- Ну, будем надеяться увидеть тебя в числе собирателей золотых зерен.

Тосканец потянулся в сторону венгра, прикованного к крепким нарам, и, пристально вглядываясь в него в течение нескольких мгновений, спросил:

-- На кого ты рассчитываешь?

-- На отца Афзы, или, если хочешь, на тестя...

-- На тестя?

-- Да, потому что я женат по магометанскому обряду на Звезде Атласа.

-- Афза твоя жена?

-- Уже три месяца.

-- Сто жареных морских скатов! И никто этого не знал?

-- Мы приняли все меры, чтоб не знал никто, кроме нас троих.

-- А разве ты не знаешь, что и вахмистр...

-- Любит ее? Знаю. И потому именно он и придирается ко мне, что несколько дней тому назад видел, как я разговаривал с ней. Не случись того, что случилось волей судеб, через две недели меня не было бы в бледе. Хасси аль-Биак уже распродает своих верблюдов и лошадей кабилам.

-- И ты бы оставил меня здесь?

-- Нет, Энрике, один махари [*] приготовлен и для тебя. Я не забуду твоего участия, когда я убил льва, собиравшегося сожрать мою Афзу.

[*] - Махари (дромадер) -- одногорбый верблюд.

-- И в благодарность, граф, ты ничего не сказал мне о происшедшем.

-- Не ко времени было бы рассказывать. Теперь дело идет о чашей жизни"

-- Но кто же передаст Хасси аль-Биаку, что мы в карцере, скованные?

-- Человек, на которого ты уж никак бы не подумал: сержант Рибо.

--Да неужели? Он, кажется, ненавидит тебя и придирается к тебе больше, чем к кому бы то ни было.

-- Рибо самый человечный из всех; когда он может спасти жизнь, он охотно спасет ее, если только ничто не грозит при этом его нашивкам.

-- Да, ты прав... Рибо! Вот уж никто бы не поверил. А я считал его палачом!... И ты думаешь, граф?...

-- Еще сегодня Афза узнает о моем аресте.

-- И сержант станет помогать нам?

-- Если не станет помогать прямо, то не будет и мешать, только если не скомпрометирует себя при этом...

Тосканец огляделся и затем, устремив взгляд на окно, защищенное крепкой железной решеткой, снабженной сверх того еще жалюзи, как в магометанских гаремах, спросил:

-- Только как это мы отсюда выберемся?

-- Трех недель еще не прошло, -- ответил мадьяр. -- Нам спешить нечего.

-- А все лучше бы вырваться сегодня Ты забыл, граф, об этой собаке Штейнере.

Глаза графа сверкнули странным огнем.

-- У этого негодяя, хоть он и соотечественник мне, никогда не хватало смелости взглянуть мне в глаза, -- сказал он, -- но сегодня, пользуясь тем, что нет капитана, он непременно явится сюда. Кто смеет тронуть венгерского магната? Клянусь тебе, отважься он только подойти ко мне, эти цепи разлетятся в куски, и не видать больше этому разбойнику нашего Дуная. Я жду его!

-- Да, граф, у тебя сложение богатырское... Не то что у меня... У тебя в жилах кровь хорошая...

-- У тебя не хуже... Ты знаешь, сколько вас пало в борьбе с австрийцами за венгерскую независимость...

-- Да, правда, -- согласился тосканец, -- наверное, не меньше, чем ваших в рядах гарибальдийцев...

-- Так мы, стало быть, равны, -- начал мадьяр, но вдруг замолчал и стал прислушиваться.

В коридоре раздавались тяжелые медленные шаги. При звуке их мадьяр, хотя и готовый на все, побледнел и сжал кулаки.

-- Штейнер! -- сказал тосканец с явным страхом.

-- Должно быть, он, -- глухо отозвался граф. -- Я не боюсь: сумею справиться с этим диким зверем пушты.

В ту же минуту послышался гнусавый голос вахмистра:

-- Теперь им от смерти не увернуться. Попались в железную руку трибунала.

В ответ раздалось как бы глухое рычание, будто исходившее из груди медведя или гориллы.

-- Штейнер! -- повторил, позеленев, тосканец. -- Пересчитает он мне ребра.

Мадьяр яростно потряс цепями, и снова его черные глаза вспыхнули.

Он обладал такой физической силой, что мог разорвать свои цепи и помериться с соотечественником.

-- Пусть негодяй только палец поднимет, я уложу его на месте -- и вместе с вахмистром, который его натравливает на нас. Погоди же!

Мадьяр сел на нарах, устремив глаза на дверь. Он был похож на льва, готового броситься на добычу.

Петли заскрипели, и в карцер вошел великан, между тем как вахмистр говорил:

-- Отделаешь их хорошенько -- можешь отдохнуть и получишь двойную порцию водки. Я за все отвечаю...

-- Слушаюсь, господин вахмистр. Будете довольны. Дверь тотчас же затворилась за геркулесом.

-- А, это ты, Штейнер, -- насмешливо встретил его магнат. -- Ты как сегодня: выпил в меру? Вахмистр, вероятно, не поскупился.

Вошедший стоял как бы удивленный, посматривая, по-видимому, испуганно то на мадьяра, то на тосканца.

Венгр Штейнер был официальным палачом бледов Нижнего Алжира. Этот человек -- личность не вымышленная, но вполне историческая, -- прослужив три года в венгерских войсках, поступил в Иностранный Легион и, Бог знает какими судьбами, попал в Алжир, не зная ни слова по-французски.

Он был отправлен в Дженан-эд-Дар, маленькое местечко в глубине Алжира, где начал свою служебную карьеру кашеваром при дисциплинарной роте, а скоро сделался помощником палача.

Унтер-офицеры, пользуясь его полным незнанием французского языка и уверенные, что просьбы дисциплинарных не подействуют на него, мало-помалу стали пользоваться им для мучения своих жертв. Надо сказать правду, что вначале мадьяр не особенно обрадовался выпавшей на его долю обязанности, но унтер-офицеры всякого рода ухищрениями сумели подчинить его себе, и вот уже месяц за месяцем этот скот повиновался их приказаниям.

О нем рассказывают, и вполне правдиво, ужасные вещи. Однажды один итальянец, Версине, отчаянно защищаясь от ударов кулака, которыми его обрабатывал венгр, почти полностью откусил у него большой палец правой руки.

Надо сказать, что мучители-начальники старались не подходить к тем, кого мучили, и для обуздания непокорных всегда выпускали гиганта Штейнера. Мучить, ломать ребра и руки стало обязанностью этого дунайского медведя.

Грубые инстинкты, дремлющие в человеке, уже не сдерживались в нем, и он сполна пользовался своей необыкновенной физической силой.

Наглядными признаками того озлобления, которое он вызывал, были многочисленные рубцы и раны на его теле. Ужасны рассказы этого мадьяра, записанные Жаком Дюром; не одно убийство тяготело на свирепом палаче бледа...

Увидав вошедшего соотечественника с налитыми кровью глазами, искаженным лицом и засученными рукавами, как бы для того, чтобы продемонстрировать свои могучие мускулы, Михай Чернаце встретил его ироническим вопросом:

-- Ты пришел сюда, чтоб показать мадьярскую силу? Не слыхал я до сих пор, чтоб мадьяр на чужбине служил палачом...

Услыхав эти слова, колосс закачался, будто его хватили по голове, и стоял, опустив руки и бессмысленно уставившись перед собой. Очевидно, он выпил, но еще был в состоянии понимать и видеть.

-- Отвечай, Штейнер, -- продолжал магнат, помолчав мгновение. -- Зачем ты пришел сюда? Чтобы поломать ребра благородному венгру? Ну, начинай. Я не боюсь тебя. Если ты дунайский медведь, я тебе покажу, каковы медведи карпатские и как они умеют разбивать цепи, когда разъярятся.

Великан все молчал. Он как будто испугался, увидев соотечественника, и глаза его начали блуждать.

-- Зачем ты пришел сюда? -- кричал магнат. -- Ведь вахмистр приказал тебе переломать нам ребра.

-- Не смею, -- ответил тот, опуская голову.

-- Ты, может быть, хочешь испытать свои силы на моем товарище? У тебя нет брата... матери?...

Колосс покачнулся.

-- Матери? -- заревел он. -- Она писала мне вчера.

-- Что же она тебе писала? Говори, негодяй! Говори, палач бледа! Мадьяр сделал два шага; его черные глаза лишились всякого блеска; они казались белыми.

-- Моя мать? -- повторил он. -- Откуда она могла узнать, что я палач бледа? Проклятие! Довольно, господин граф! Нет больше Штейнера-палача... Обещаю вам... Завтра Штейнера не будет в живых... Если же вам когда-нибудь придется вернуться в Венгрию... Передайте от меня поклон... нашему Дунаю... нашей бесконечной пуште... мне ее уже не видать... не увидать больше и матери... Прощайте, граф... простите меня.

-- Что ты задумал, несчастный? -- закричал магнат.

-- Скоро негодяя Штейнера уже не будет в живых.

-- Ты с ума сошел; помни, что у тебя еще есть мать...

В глазах великана блеснули слезы, может быть, в первый раз в течение его отверженной жизни.

-- Мать, -- повторил он в третий раз, и в голосе его слышалось рыдание. -- Как она могла узнать, что я палач в алжирском бледе? Она жила себе спокойно в своей хате там, в далекой Венгрии, на берегу голубого Дуная, думала, что я честный солдат!... Не знаете вы, господин граф, сколько раз меня брало раскаяние; я пил, пил, чтобы забыться. Взгляните, этим кулаком я могу убить человека, а дрожу, как мальчишка. Что я на свете? Палач бледа. Даже женщины мне это кричат вслед, когда я прохожу по кривым улицам Дженан-эд-Дара! Палач! Убийца! И дети прячутся, словно я какой-то злодей" А ведь не всегда я был таким. Блед виноват.

-- Нет, сержанты, -- поправил его тосканец.

-- Да, сержанты, надзиратели, вахмистры, кто хотите, -- согласился Штейнер, и в голосе его слышалась ярость. -- Зачем жить? Чтоб опять приняться за это дело? Чтоб мучить людей, ломать им кости. Будет с меня этой проклятой жизни.

-- Подумай о матери, -- повторил магнат. Штейнер смотрел молча и наконец спросил:

-- Что я могу сделать для вас, господин граф? Хотите вы бежать?

-- Конечно.

Палач на минуту задумался.

-- Если бы не сегодняшняя ночь, -- заговорил он наконец, -- Надо вам сказать, что вахмистр велел удвоить караул вокруг бледа.

-- Ты силач?

-- Да, к несчастью.

-- Употреби же один раз эту силу на спасение соотечественника. У наших окон решетки крепкие, но тебе под силу сладить с ними. А как выбраться, я обдумаю.

-- А если после узнают. -- Штейнер запнулся, но сейчас же спохватился: -- Да ведь я и забыл, что завтра меня уже на свете не будет.

Он подошел к окну и стал рассматривать решетку, покачивая громадной головой.

-- Ну что, справишься? -- спросил его магнат, с беспокойством следивший за ним.

Гигант взглянул ка арестованного и сказал с горькой усмешкой:

-- С чем, может быть, не сладил бы карпатский медведь, с тем сладит дунайский.

Он схватился обеими руками за решетку, уперся ногой в стену и изо всей силы дернул поперечную перекладину. Перекладина согнулась под этим нечеловеческим усилием. Также согнулись и остальные прутья, но оставались еще в раме. Теперь небольшого усилия было бы достаточно, чтобы вынуть всю решетку.

-- Готово, господин граф, -- заявил Штейнер, утирая пот, катившийся по лицу. -- Вы теперь сами сможете вынуть остальное. Только предупреждаю вас: сегодня не пытайтесь.

-- Нам не к спеху, -- сказал магнат. -- У нас еще три недели впереди.

-- А решетка?... Пожалуй, заметят.

-- Не беспокойся. Нас сторожит Рибо.

-- Рибо?... Да, Рибо еще лучше других. Он по виду свиреп, а человек добрый.

Штейнер еще постоял минуту и повернулся к двери, наклонив голову.

-- Прощайте, господин граф. Больше не увидимся.

-- Напрасно ты задумал такую глупость, -- сказал магнат участливо. -- Лучше беги. Советую тебе я, магнат твоей родины, сын Дуная.

-- Нет, господин граф, я уже сказал вам: не видать мне ни нашей пушты, ни нашей реки. В смерти найду забвение. Если вам когда-нибудь удастся увидать нашу родину, вспомните, что на берегу большой реки живет старуха, Марица Штейнер. Скажите ей, что сын умер в Алжире, сражаясь с кабилами.

Он направился к двери неровным шагом; граф окрикнул его:

-- Штейнер!

Геркулес повернулся; он был бледен как смерть.

-- Подойди сюда, -- позвал его магнат, протягивая ему руку, -- Дай руку.

Штейнер отшатнулся.

-- Палач не может пожать руки благородного мадьяра, -- сказал он со слезами.

-- Говорю, пожми. Я, твой земляк, отпускаю тебе в эту минуту все, в чем ты виноват, и не по своей воле.

Штейнер бросился к руке магната, но вместо того чтобы пожать ее, горячо поцеловал.

-- Благодарю вас, граф. Мне кажется, я поцеловал всю Венгрию-- сказал он.

Он хотел отворить дверь, но она оказалась заперта.

-- Ах он, проклятый! Он запер меня, чтоб я вышел не прежде, чем покончу вас. Только он не знает Штейнера.

Он налег на дверь, и она с шумом отворилась: замок отскочил. Вся казарма задрожала, будто от землетрясения. Часовые у входа закричали:

-- К ружью!

Больные в лазарете звали на помощь, думая что дом рушится. Только тосканец помирал со смеху.

В коридорах несколько минут слышались крики, проклятия и звон посуды, ударявшейся о стены.

Затем минутная тишина, и громкий выстрел.

Штейнер сдержал слово: он пустил себе заряд прямо в сердце [*].

[*] - Факт. -- Примеч. автора.

III. Палач бледа

---

Оглавление: • • I. Ад бледа • II. Иностранный Легион • III. Палач бледа • IV. Звезда Атласа • V. Арабская кровь • VI. Охота на льва • VII. Месть Афзы • VIII. Бегство • IX. Между грозой и водой • X. Логовище леопарда • XI. Спаги из бледа • XII. Кубба марабута • XIII. В куббе Мулей-Хари • XIV. Погребены заживо • XV. В бледе • XVI. Из огня да в полымя • XVII. Осажденные зверями • XVIII. Караван бедуинов • XIX. К Атласу • XX. Нападение бедуинов • XXI. Поездка Рибо • XXII. Спасение • XXIII. На Атласе • XXIV. Цена предательства • XXV. Атака дилижанса