Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей

Случайная статья

Интересно

Дорога Млечная, недорого!
10 лучших блюд тайской кухни

Чингиз Айтматов. "Я плакал, когда сочинял"


Афоризмы Айтматова
Допетая песня
Когда падают горы...
Биография
Новости
Кто родился в Год Дракона
Биографии писателей

Добавить отзыв о человеке

На прошлой неделе закончилась земная жизнь Чингиза Айтматова


Волки связывают всё


Что больше всего поражало в нем, так это легкость импровизационности, мгновенный отклик на чужую идею: это никак не монтировалось с его обликом советского классика, тяжеловесного, прославленного, провозглашенного на родине главным столпом духовности. В отличие от большинства советских классиков, он не боялся расти и меняться. У него было все – статус, Ленинская премия, бесчисленные переиздания, когда он написал «Обруч», роман о конце империи и утрате памяти, первый свой масштабный эпос, к которому шел двадцать лет. Чтобы его напечатать, пришлось сменить название. Он предложил «И дольше века длится день», из Пастернака. Пастернак не приветствовался. «Но это перевод из Шекспира!» – соврал Айтматов, хотя это из оригинального стихотворения «Единственные дни», написанного Пастернаком за год до смерти. Ну, если из Шекспира, тогда ладно… Напечатали под этим названием. Потом узнали, что все-таки не из Шекспира, потребовали менять опять. Он выбрал нейтральный «Буранный полустанок».

– Линейный роман кончился, – объяснял он мне в ответ на вопрос о сложной структуре «полустанка». – В книге должно быть все сразу и связано не сюжетом, а невидимыми линиями, которые восстановит читатель. Как в древнем эпосе, где в главную историю вплетены десятки побочных. У нас это умели очень давно, потом Европа к этому же пришла в барочной прозе – в «Дон Кихоте», скажем… Какая, по-твоему, главная линия в «Плахе»?

– Авдий?

– Нет, волки. Волки связывают всё.

Тогда ему крепко досталось от критики – именно за разностильность «Плахи», за то, что история монаха Авдия Каллистратова, библейская линия и история волков были сведены в одном тексте и все это казалось разностильным и непонятным.

– Чем дальше разведены главные линии, тем больше свободное пространство. Тем больше читатель туда вдумает.

Странно, что одновременно к этому же выводу пришли Стругацкие, в чьей поздней прозе соединение двух разных текстов было уже нормой. А как они соотносятся – пусть каждый решает сам.


Можно взять чужой опыт отчаяния


Впервые я увидел его на встрече в «Останкино», куда позвали журфаковскую группу критиков. Это был, кажется, 1984 год. Он отвечал на вопросы абсолютно искренне, думая вслух, сам себя поправляя, уточняя формулировки, не заботясь о гладкости и лояльности. Меня тогда мучил вопрос: обязательны ли страдания для нравственного совершенствования или можно обойтись без них?

– Конечно, необязательны! – сказал он горячо. – Кто же вам скажет, что нужно страдать? Это нужно быть мучителем, палачом… Никогда в жизни я не скажу такого! Но учитывать опыт чужого страдания надо, и за этим-то нужна литература. Потому что из нее вы можете взять опыт отчаяния, не расплачиваясь за это лично. Так понимаю я, по крайней мере.

У него опыт страдания был, он в 1937 году потерял отца, испытал голод, бесправие, одиночество – все, что описано в «Материнском поле» и «Ранних журавлях». И что такое безысходность, он тоже знал – не зря гибнут все его любимые герои; жальше всего, конечно, мальчика в «Белом пароходе». Я признался ему во время интервью, что плакал, читая легенду о Матери-оленихе.

– И я плакал, когда сочинял, – сказал он просто.

Ему вообще очень была свойственна простота – эпическая, среднеазиатская, лишенная пафоса. Классик, переведенный на сотню языков, он ощущал себя сказителем и никогда не играл в небожителя: искренне считал себя скромным учеником фольклора.

– Как вы придумали манкуртов?

– Ничего не придумывал, бабушка рассказала про такую пытку – надевают шапочку из сырой кожи, она съеживается, стягивает голову. Дальше я просто понял, что от этого умирает память. Я ничего не придумывал, все представлял. Скажем, мне Володя Санги – нивх – рассказал про скалу, похожую на пегого пса. Я ничего не знал про нивхскую культуру, про Север вообще не знал ничего… Просто представил, как они носятся по волнам без воды. И всю их культуру, все поверья – выдумал. Рытхэу говорил: похоже, но совсем не то.

И Юрий Рытхэу, умерший незадолго до него, великий чукотский писатель, автор классического романа «Сон в начале тумана», говорил мне при встрече: – Как Чингиз все это выдумал? Он же понятия не имеет о Севере, у нас даже имен таких нет! И тем не менее это лучшее, что написано о северных народах, хотя все его герои – чистые киргизы, перенесенные во льды. И откуда он придумал, что нерпичью печенку едят сырой после охоты? Строганину из нее делают! А впрочем, теперь уже все верят, что ее только сырой и едят, сразу после охоты: написал так, что никакими фактами не перебьешь.


Нельзя, чтобы миру был конец


Когда он написал свой предпоследний роман «Тавро Кассандры», меня поразил сюжетный ход – чрезвычайно перспективный, идеальный для триллера. Некий ученый находит способ определить на третьем месяце жизни зародыша, что из него получится очень опасный для Земли человек. У такого зародыша – желтоватое пятно между бровями. Но никогда не знаешь – вырастет из него великий злодей или великий праведник: для Земли опасно и то и другое. Либо убийца, либо вождь; либо тиран, либо тираноборец. Человечество долго думает, но в конце решает уничтожать любого, у кого есть это пятно, – так побеждает стабильность, триумф которой Айтматов предсказал за десять лет до нее. И тогда космический монах Филофей, открывший людям этот способ определять будущее, уносит его в глубины космоса – чтобы ни у кого так и не появилось способа уничтожать гениев или злодеев.

Мне это показалось замечательным, но недостаточным сюжетом, и однажды в самолете, когда мы летели на неделю русской литературы в Баку, я пристал к нему со своим вариантом продолжения.

– А можете вы представить, что есть немолодая пара, у которой этот ребенок – вообще последний шанс? И больше у них никого не будет? И когда их заставляют сделать аборт, потому что у него это ваше тавро Кассандры, – они не хотят и сбегают, и весь мир преследует их? Вот это мог быть роман! – Вообще – да, – немедленно откликнулся он. – Представь, они бегут через города, и весь мир преследует их. Это можно отлично сделать. Правда, это совсем не из «Тавра». Это другой, отдельный роман. Напиши, дарю. И надо еще, чтобы сама земля была на их стороне. Чтобы они убегали, а за ними земля разверзалась. Сумеешь это написать?

– Попробую.

– Чтобы они бегут, а за ними все трескалось! – Ему самому понравился этот ход. – Только чем кончить?

– А кончить тем, – сочинил я, – что когда героиня наконец рожает, то у нее родится настоящий антихрист – с зубами, волосами, когтями, – и ясно, что этому миру так и надо. За то, что преследовал ее, беременную, за то, что мучил их, за то, что боится всего…

– Это неинтересно, – сказал он. – А ты представь, что вот их преследовали-преследовали, они бежали-бежали… и после этого всего у нее родился не-антихрист? Нормальный мальчик, а? И все это было совершенно зря, да? Нельзя так, чтобы миру было так и надо. Конец всему – самый легкий выход… обычный. Это мстительность, слабость, ты сам потом поймешь, что нельзя.

Больше всего меня удивил знак равенства между слабостью и мстительностью.

– Подумаю, – сказал я после паузы.

– Вот подумай – и напиши повесть, – сказал он. – Дарю.

Примерно так я и сделал, и года через три из этого получился роман «ЖД», к которому он отнесся снисходительно, заметив только, что преследование можно было написать страшней.

– Тогда и в конце, когда избавление, было бы больше радости, – сказал он. – В жизни всегда так.

– А допускаете вы что-то после жизни?

– С точки зрения литературной, – сказал он, – это просто обязательно. А значит, и в жизни так. Если хорошо придумано, жизнь скопирует.

Так думал он, киргиз, европеец, автор самой сильной эпической прозы семидесятых, сын репрессированного, бывший журналист, обладавший магическим даром придумывать новые миры, реалист, пришедший к фантастике, фольклорный мыслитель, наводивший мосты между архаикой и современностью. «Литература – всегда трагедия, – говорил он. – Чем больше горького и страшного мы скажем читателю, тем более ужасных вещей он избегнет. Наше дело – все пережить за него».

Этим он и занимался.

И если есть другая жизнь, в которую он верил, не допуская, что все заканчивается здесь, – ему обязательно воздастся за этот подвиг.


Быков Дмитрий
Издательский Дом "Собеседник" 17.06.2008
«Я плакал, когда сочинял»


Добавить комментарий к статье


Добавить отзыв о человеке    Отзывов пока нет.


Последние новости

2012-09-25. Найден неизданный роман Чингиза Айтматова
В бумагах Чингиза Айтматова обнаружена рукопись его неизданного романа "Земля и флейта", сообщает K-News со ссылкой на дочь писателя Ширин Айтматову. В романе рассказана история человека, который принимал участие в строительстве Большого Чуйского канала в Киргизии.





Афоризмы Айтматова
Допетая песня
Когда падают горы...
Биография
Новости
Кто родился в Год Дракона
Биографии писателей


Ссылка на эту страницу:

 ©Кроссворд-Кафе
2002-2018
Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru