Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам

Интересные факты

Интересно
  • Рассказы о Риме
  • 5 самых живописных мест Таиланда
  • Александр Городницкий. Зарисовки эпохи

  • Биография
  • Барды
  • Знаменитые Александры
  • Кто родился в Год Петуха
  • Биографии бардов


  • Сегодня ему семьдесят. И в это трудно поверить сразу по двум причинам. Во-первых, кажется, что Городницкий, точнее, его песни, были с нами всегда и ставши символом прошедшей эпохи, родились неоткуда – их морской пены романтики, соленых брызг океана, из пространства «вне времени». А во-вторых, не может быть семьдесят человеку, который должен быть всегда молодым – мы же всегда отождествляем лирического героя и просто героя какого-то времени…

    «И все-таки неинтересных эпох не бывает. И то, чем жило мое потерянное поколение, то, во что мы верили, чем мучились, о чем мечтали, тоже может показаться кому-нибудь интересным.»

    
    «Когда на сердце тяжесть
    И холодно в груди,
    К ступеням Эрмитажа
    Ты в сумерки приди,
    Где без питья и хлеба,
    Забытые в веках,
    Атланты держат небо
    На каменных руках.»
    
    

    Вот такое вплетение в исторический контекст Эрмитажа – зайти с Миллионной, не с Дворцовой площади, подойти к каменным глыбам – на уровне глаз только ступни атлантов и набираться сил от камня и строк, которые всплывут обязательно у 90% населения страны, именовавшейся Советским Союзом.

    Тогда, когда затухал костер, разожженный шестидесятниками, нужны была именно эта песня – про Атлантов, которые держат небо – вечность, и сколько надо будет держать – никому неизвестно, может быть, тоже вечность, и надо набраться сил на эту бесконечную вечность, чтобы неба не выронить.

    Ощущение музыки, воздуха, жизни, стиха – бесконечное, органичное – не стихи, шум вечного и уходящего времени, которое течет мимо нас, пенясь на порогах временных сломов. Ощущение – врожденное.

    «Судя по воспоминаниям отца, читать я научился по газетным буквам к пяти годам, а стихи запоминал со слуха на память довольно легко, и очень любил во время прогулок читать их незнакомым людям. Без тени юмора отец написал дальше: "Алик подходил к какому-нибудь человеку, сидящему на бульваре на скамейке, и спрашивал: "Дядя, вы знаете стихи про челюскинцев?" Если тот говорил -- нет, Алик выпаливал ему это стихотворение с начала до конца Вот откуда появилась у него любовь к публичным выступлениям.»

    И – какой-то несложившийся образ, тоже размытый, под сурдинку, неяркий, не ассоциирующийся с медвежьим словом «бард».

    Потому что если бард, то рвутся струны и жилы, если бард – то судьба несложившаяся и признания нет – уж точно при жизни. Если бард – то погибнуть, сгореть умереть, раньше срока, раньше всех сроков – возможных и невозможных.

    Городницкий шел по жизни такой легкой поступью, что даже не очень было понятно, как он живет – изредка мелькнет афиша – вечер, концерт – никаких потасовок, скандалов, эксцессов, только шум вечного времени в промежутках между концертами. И, судьба – как оказалось – более чем состоявшаяся.

    «Профессор, академик РАН. Член союза писателей СССР с 1972 г. Лауреат, дипломант, председатель жюри многочисленных фестивалей авторской песни. Более 20 раз ходил в рейсы на научно-исследовательских судах - посетил Канаду, Австралию, Антарктиду, Гибралтар, самые дальние окраины российского Севера: был везде.»

    Впрочем, эта «пастельность» судьбы – только внешняя, как и в песнях – голос негромкий, мелодия – без эксцессов, а на глубине – такие пласты и такие подводные тени….

    «Полундра!» - это было единственное слово, которое осталось на кассете от полуторачасового интервью с Александром Городницким. Наша встреча состоялась в Институте океанологии, где поэт, бард, мэтр авторской песни и академик заведует лабораторией. В вестибюле пахло рыбой - в подвалах института разводили какие-то диковинные ее сорта. Одним словом, романтикой повеяло с самого начала. И вдруг такая неудача - в бракованной таиландской кассете были погребены фантастические рассказы Александра Моисеевича о северных сияниях, морских путешествиях, дальних странствиях, экстремальных ситуациях, когда жизнь поэта, прославившего «жену французского посла», была буквально на волоске от смерти, и о счастливом исходе. Такое интервью пропало...»

    Эта сдержанность, это все – под сурдинку – издержки ленинградского стиля, высшая интеллигентность поэта и его мастерство – сказать так, чтобы не крикнуть, но чтобы – услышали.

    «Глеб Сергеевич сказал тогда одну запомнившуюся мне на долгие годы фразу: "Я, конечно, не могу научить вас писать стихи -- это только Господь Бог может. Но если я сумею научить вас отличать плохие стихи от хороших, буду считать, что мы с вами не зря тратили время." С тех пор прошло более сорока лет, но эти слова я запомнил отлично. Действительно, сколько порой одаренных поэтов страдают отсутствием вкуса -- опасной болезнью, становящейся с возрастом неизлечимой, как и другие детские болезни, угрожающие взрослым! А ведь если научиться отличать плохие стихи от хороших, то сможешь и своим стихам, которые каждому автору кажутся замечательными, дать трезвую и правильную оценку, пусть даже самую горькую!

    И Глеб Сергеевич как мог воспитывал в нас вкус. А мог он многое. Человек с прекрасной памятью, родом из старой ленинградской интеллигентской семьи (мать, Елена Георгиевна, была когда-то актрисой, а отец – известный писатель Сергей Семенов), он обладал тонким и безошибочным литературным вкусом. Прежде всего он читал нам наизусть множество стихов авторов, о которых мы, тогдашние жертвы полуобразованщины и усеченных школьных программ сталинской эпохи соцреализма, попросту ничего не знали. Только спустя много лет я понял, как рисковал Семенов, называя нам многие запретные тогда имена и читая стихи, в ту пору не печатавшиеся. Ведь на дворе был 1947 год. Помню, как-то он прочел нам на занятии строчки неизвестного (так он сказал) автора, которые я запомнил с первого раза наизусть:

    
     В глубокой выработке, в шахте,
     Горю с остатками угля.
     Здесь смертный дух, здесь смертью пахнет,
     И осыпается земля.
     Последние истлеют крепи,
     И рухнет небо мертвеца,
     И превращаясь в пыль и пепел,
     Я домечтаю до конца.
     Я лишь на миг тебя моложе, --
     Пока еще могу дышать:
     Моя шагреневая кожа, --
     Моя усталая душа.
    
    

    "Чьи это стихи?" -- спросил кто-то из нас. Глеб Сергеевич по своей привычке многозначительно поднял брови и ничего не ответил. Только год назад, прочтя подборку в одном из толстых журналов, я узнал, что автор этих "безымянных" полюбившихся мне стихов был Варлам Шаламов, сидевший в то время в колымских лагерях. Как стихи эти добрались до Глеба Сергеевича в то время?

    Понимал ли он, что играет с огнем -- ведь вход на занятия был практически открытый? Видимо, понимал, но миссионерский свой долг понимал еще лучше.»

    И отсюда же умение сказать в одной строчке сказать крик эпохи и неумение не сказать, промолчать вовсе.

    Теперь, когда порносайты выскакивают в виде баннеров, когда «Плейбой» лежит на витрине любого киоска, когда косметика лучших модных домов доступна каждому, кто найдет деньги – а деньги всегда находятся, если желание есть – не понять тем, кто не помнит, как легко и как кардинально была выражена советская мечта о Женщине – не с веслом и с лопатой, а легкой, красивой, свободной, сексуальной…

    
    «Мне не Тани снятся и не Гали,
    Не поля родные, не леса,-
    В Сенегале, братцы, в Сенегале
    Я такие видел чудеса!
    Ох, не слабы, братцы, ох, не слабы
    Плеск волны, мерцание весла,
    Крокодилы, пальмы, баобабы
    И жена французского посла.
    
    Хоть французский я не понимаю
    И она по-русски - ни фига,
    Но как высока грудь её нагая,
    Как нага высокая нога!
    Не нужны теперь другие бабы -
    Всю мне душу Африка свела:
    Крокодилы, пальмы, баобабы
    И жена французского посла.
    
    Дорогие братья и сестрицы,
    Что такое сделалось со мной?
    Всё мне сон один и тот же снится,
    Широкоэкранный и цветной.
    И в жару, и в стужу, и в ненастье
    Всё сжигает он меня дотла,-
    В нём постель, распахнутая настежь,
    И жена французского посла!»
    
    

    Эта песня была написана 18 мая 1970 года. Держать небо оставалось как минимум 15 лет.

    Городницкий – средостение двух трагедий, кладущих отпечаток на любую судьбу – не Городницкого. Бард и еврей. В его мемуарах - и та, и другая трагедия будут отражены. Но и в мемуарах, в жанре, который можно назвать «Я помню…» этого «Я» Городницкого – совсем нет. Он снова сделал полупрозрачный срез времени, оставаясь в тени, и уходя от действительности – в вечность – под парусами «Крузенштерна»…

    
    «Расправлены вымпелы гордо.
    Не жди меня скоро, жена,-
    Опять закипает у борта
    Крутого посола волна.
    
    Под северным солнцем неверным,
    Под южных небес синевой -
    Всегда паруса "Крузенштерна"
    Шумят над моей головой.
    
    И дома порою ночною,
    Лишь только раскрою окно,
    Опять на ветру надо мною
    Тугое поёт полотно.
    
    И тесны домашние стены,
    И душен домашний покой,
    Когда паруса "Крузенштерна"
    Шумят над моей головой.
    
    Пусть чаек слепящие вспышки
    Горят надо мной в вышине,
    Мальчишки, мальчишки, мальчишки
    Пусть вечно завидуют мне.
    
    И старость отступит, наверно,-
    Не властна она надо мной,
    Когда паруса "Крузенштерна"
    Шумят над моей головой.»
    
    
    1963-2003 годы…


    «Правда.Ру» 20.03.2003
    Александр Городницкий. Зарисовки эпохи.


    Добавить комментарий к статье



  • Биография
  • Барды
  • Знаменитые Александры
  • Кто родился в Год Петуха
  • Биографии бардов



  • Ссылка на эту страницу:

     ©Кроссворд-Кафе
    2002-2016
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru