Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей

Случайная статья

Интересно
  • Информация о Италии
  • 10 лучших блюд тайской кухни
  • Стихотворения Осипа Эмильевича Мандельштама (Osip Mandelshtam)

  • Биография Мандельштама
  • Заложник судьбы
  • Смерть Мандельштама
  • Воспоминания о несбывшемся
  • Собиратель и нанизыватель слов
  • Нищее величье
  • Блуждание в игрушечной чаще
  • Новости
  • Русские поэты
  • Биографии поэтов
  • Козероги (по знаку зодиака)


  • Добавить отзыв о человеке

  • "Айя-София"
  • "Бессонница. Гомер. Тугие паруса..."
  • "Декабрист"
  • "За гремучую доблесть грядущих веков..."
  • "Заблудился я в небе..."
  • "Золотистого меда струя из бутылки текла..."
  • "Казино"
  • "Ленинград"
  • "Мастерица виноватых взоров..."
  • "Медлительнее снежный улей..."
  • "Мы живем, под собою не чуя страны..."
  • "На бледно-голубой эмали..."
  • "Невыразимая печаль..."
  • "Петербургские строфы"
  • "Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма..."
  • "Старый Крым"
  • "Сусальным золотом горят..."
  • "Только детские книги читать..."
  • "Умывался ночью на дворе..."
  • "Я не слыхал рассказов Оссиана..."
  • 
    * * *
    
    Сусальным золотом горят
    В лесах рождественские елки;
    В кустах игрушечные волки
    Глазами страшными глядят.
    
    О, вещая моя печаль,
    О, тихая моя свобода
    И неживого небосвода
    Всегда смеющийся хрусталь!
    
    1908
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Только детские книги читать,
    Только детские думы лелеять.
    Все большое далеко развеять,
    Из глубокой печали восстать.
    
    Я от жизни смертельно устал,
    Ничего от нее не приемлю,
    Но люблю мою бедную землю
    Оттого, что иной не видал.
    
    Я качался в далеком саду
    На простой деревянной качели,
    И высокие темные ели
    Вспоминаю в туманном бреду.
    
    1908
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    На бледно-голубой эмали,
    Какая мыслима в апреле,
    Березы ветви поднимали
    И незаметно вечерели.
    Узор отточенный и мелкий,
    Застыла тоненькая сетка,
    Как на фарфоровой тарелке
    Рисунок, вычерченный метко, -
    Когда его художник милый
    Выводит на стеклянной тверди,
    В сознании минутной силы,
    В забвении печальной смерти.
    
    1909
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Невыразимая печаль
    Открыла два огромных глаза,
    Цветочная проснулась ваза
    И выплеснула свой хрусталь.
    
    Вся комната напоена
    Истомой - сладкое лекарство!
    Такое маленькое царство
    Так много поглотило сна.
    
    Немного красного вина,
    Немного солнечного мая, -
    И, тоненький бисквит ломая,
    Тончайших пальцев белизна.
    
    1909
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Медлительнее снежный улей,
    Прозрачнее окна хрусталь,
    И бирюзовая вуаль
    Небрежно брошена на стуле.
    
    Ткань, опьяненная собой,
    Изнеженная лаской света,
    Она испытывает лето,
    Как бы не тронута зимой.
    
    И, если в ледяных алмазах
    Струится вечности мороз,
    Здесь - трепетание стрекоз
    Быстроживущих, синеглазых.
    
    1910
                                                     Наверх
    
    
    Айя-София
    
    Айя-София - здесь остановиться
    Судил Господь народам и царям!
    Ведь купол твой, по слову очевидца,
    Как на цепи, подвешен к небесам.
    
    И всем векам - пример Юстиниана,
    Когда похитить для чужих богов
    Позволила эфесская Диана
    Сто семь зеленых мраморных столбов.
    
    Но что же думал твой строитель щедрый,
    Когда, душой и помыслом высок,
    Расположил апсиды и экседры,
    Им указав на запад и восток?
    
    Прекрасен храм, купающийся в мире,
    И сорок окон - света торжество.
    На парусах, под куполом, четыре
    Архангела - прекраснее всего.
    
    И мудрое сферическое зданье
    Народы и века переживет,
    И серафимов гулкое рыданье
    Не покоробит темных позолот.
    
    1912
                                                     Наверх
    
    
    Казино
    
    Я не поклонник радости предвзятой,
    Подчас природа - серое пятно.
    Мне, в опьяненьи легком, суждено
    Изведать краски жизни небогатой.
    
    Играет ветер тучею косматой,
    Ложится якорь на морское дно,
    И бездыханная, как полотно,
    Душа висит над бездною проклятой.
    
    Но я люблю на дюнах казино,
    Широкий вид в туманное окно
    И тонкий луч на скатерти измятой.
    
    И, окружен водой зеленоватой,
    Когда, как роза, в хрустале вино, -
    Люблю следить за чайкою крылатой!
    
    Май 1912
                                                     Наверх
    
    
    Петербургские строфы
    
                   	          Николаю Гумилеву
    
    Над желтизной правительственных зданий
    Кружилась долго мутная метель,
    И правовед опять садится в сани,
    Широким жестом запахнув шинель.
    
    Зимуют пароходы. На припеке
    Зажглось каюты толстое стекло.
    Чудовищна, - как броненосец в доке, -
    Россия отдыхает тяжело.
    
    А над Невой - посольства полумира,
    Адмиралтейство, солнце, тишина!
    И государства жесткая порфира,
    Как власяница грубая, бедна.
    
    Тяжка обуза северного сноба -
    Онегина старинная тоска;
    На площади Сената - вал сугроба,
    Дымок костра и холодок штыка...
    
    Черпали воду ялики, и чайки
    Морские посещали склад пеньки,
    Где, продавая сбитень или сайки,
    Лишь оперные бродят мужики.
    
    Летит в туман моторов вереница.
    Самолюбивый, скромный пешеход,
    Чудак Евгений, бедности стыдится,
    Бензин вдыхает и судьбу клянет!
    
    Январь 1913, 1927
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Я не слыхал рассказов Оссиана,
    Не пробовал старинного вина, -
    Зачем же мне мерещится поляна,
    Шотландии кровавая луна?
    
    И перекличка ворона и арфы
    Мне чудится в зловещей тишине,
    И ветром развеваемые шарфы
    Дружинников мелькают при луне!
    
    Я получил блаженное наследство -
    Чужих певцов блуждающие сны;
    Свое родство и скучное соседство
    Мы презирать заведомо вольны.
    
    И не одно сокровище, быть может,
    Минуя внуков, к правнукам уйдет,
    И снова скальд чужую песню сложит
    И как свою ее произнесет.
    
    1914
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
    Я список кораблей прочел до середины:
    Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
    Что над Элладою когда-то поднялся.
    
    Как журавлиный клин в чужие рубежи, -
    На головах царей божественная пена, -
    Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
    Что Троя вам одна, ахейские мужи?
    
    И море, и Гомер - все движется любовью.
    Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
    И море черное, витийствуя, шумит
    И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
    
    1915
                                                     Наверх
    
    
    Декабрист
    
    "Тому свидетельство языческий сенат, -
    Сии дела не умирают!"
    Он раскурил чубук и запахнул халат,
    А рядом в шахматы играют.
    
    Честолюбивый сон он променял на сруб
    В глухом урочище Сибири,
    И вычурный чубук у ядовитых губ,
    Сказавших правду в скорбном мире.
    
    Шумели в первый раз германские дубы,
    Европа плакала в тенетах,
    Квадриги черные вставали на дыбы
    На триумфальных поворотах.
    
    Бывало, голубой в стаканах пунш горит.
    С широким шумом самовара
    Подруга рейнская тихонько говорит,
    Вольнолюбивая гитара.
    
    "Еще волнуются живые голоса
    О сладкой вольности гражданства!"
    Но жертвы не хотят слепые небеса:
    Вернее труд и постоянство.
    Все перепуталось, и некому сказать,
    Что, постепенно холодея,
    Все перепуталось, и сладко повторять.
    Россия, Лета, Лорелея.
    
    Июнь 1917
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Золотистого меда струя из бутылки текла
    Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
    "Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
    Мы совсем не скучаем", - и через плечо поглядела.
    
    Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
    Сторожа и собаки, - идешь - никого не заметишь.
    Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни,
    Далеко в шалаше голоса - не поймешь, не ответишь.
    
    После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
    Как ресницы - на окнах опущены темные шторы,
    Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
    Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
    
    Я сказал: "Виноград, как старинная битва, живет,
    Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке,
    В каменистой Тавриде наука Эллады, - и вот
    Золотых десятин благородные, ржавые грядки".
    
    Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина.
    Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
    Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, -
    Не Елена - другая, - как долго она вышивала?
    
    Золотое руно, где же ты, золотое руно?
    Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
    И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
    Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
    
    11 августа 1917, Алушта
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Умывался ночью на дворе, -
    Твердь сияла грубыми звездами.
    Звездный луч - как соль на топоре.
    Стынет бочка с полными краями.
    
    На замок закрыты ворота,
    И земля по совести сурова, -
    Чище правды свежего холста
    Вряд ли где отыщется основа.
    
    Тает в бочке, словно соль, звезда,
    И вода студеная чернее,
    Чище смерть, солонее беда,
    И земля правдивей и страшнее.
    
    1921
                                                     Наверх
    
    
    Ленинград
    
    Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
    До прожилок, до детских припухлых желез.
    
    Ты вернулся сюда, - так глотай же скорей
    Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
    
    Узнавай же скорее декабрьский денек,
    Где к зловещему дегтю подмешан желток.
    
    Петербург, я еще не хочу умирать:
    У тебя телефонов моих номера.
    
    Петербург, у меня еще есть адреса,
    По которым найду мертвецов голоса.
    
    Я на лестнице черной живу, и в висок
    Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
    
    И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
    Шевеля кандалами цепочек дверных.
    
    Декабрь 1930
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    За гремучую доблесть грядущих веков,
    За высокое племя людей -
    Я лишился и чаши на пире отцов,
    И веселья, и чести своей.
    
    Мне на плечи кидается век-волкодав,
    Но не волк я по крови своей:
    Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
    Жаркой шубы сибирских степей.
    
    Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
    Ни кровавых костей в колесе;
    Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
    Мне в своей первобытной красе, -
    
    Уведи меня в ночь, где течет Енисей
    И сосна до звезды достает,
    Потому что не волк я по крови своей
    И меня только равный убьет.
    
    17-18 марта 1931, конец 1935
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
    За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда...
    Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,
    Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.
    
    И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
    Я - непридуманный брат, отщепенец в народной семье -
    Обещаю построить такие дремучие срубы,
    Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.
    Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,
    Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду, -
    Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
    И для казни петровской в лесах топорище найду.
    
    3 мая 1931
                                                     Наверх
    
    
    Старый Крым
    
    Холодная весна. Голодный Старый Крым,
    Как был при Врангеле, - такой же виноватый.
    Овчарки на дворе, на рубищах заплаты,
    Такой же серенький, кусающийся дым.
    
    Все так же хороша рассеянная даль,
    Деревья, почками набухшие на малость,
    Стоят как пришлые, и возбуждает жалость
    Вчерашней глупостью украшенный миндаль.
    
    Природа своего не узнает лица,
    И тени страшные Украины, Кубани...
    Как в туфлях войлочных голодные крестьяне
    Калитку стерегут, не трогая кольца.
    
    Лето 1933, Москва
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Мы живем, под собою не чуя страны,
    Наши речи за десять шагов не слышны,
    
    А где хватит на полразговорца,
    Там припомнят кремлевского горца.
    
    Его толстые пальцы, как черви, жирны,
    А слова, как пудовые гири, верны,
    
    Тараканьи смеются усища,
    И сияют его голенища.
    
    А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
    Он играет услугами полулюдей,
    
    Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
    Он один лишь бабачит и тычет,
    
    Как подкову, кует за указом указ -
    Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
    
    Что ни казнь у него, то малина
    И широкая грудь осетина.
    
    Ноябрь 1933
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Мастерица виноватых взоров,
    Маленьких держательница плеч,
    Усмирен мужской опасный норов,
    Не звучит утопленница-речь.
    
    Ходят рыбы, рдея плавниками,
    Раздувая жабры. На, возьми,
    Их, бесшумно окающих ртами,
    Полухлебом плоти накорми!
    
    Мы не рыбы красно-золотые,
    Наш обычай сестринский таков, -
    В теплом теле ребрышки худые
    И напрасный влажный блеск зрачков.
    
    Маком бровки мечен путь опасный...
    Что же, мне, как янычару, люб
    Этот крошечный, летуче-красный,
    Этот жалкий полумесяц губ.
    
    Не серчай, турчанка дорогая,
    Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
    Твои речи темные глотая,
    За тебя кривой воды напьюсь.
    
    Ты, Мария, - гибнущим подмога
    Надо смерть предупредить, уснуть.
    Я стою у твердого порога -
    Уходи, уйди, еще побудь!..
    
    13-14 февраля 1934
                                                     Наверх
    
    
    * * *
    
    Заблудился я в небе, - что делать?
    Тот, кому оно близко, ответь!
    Легче было вам, Дантовых девять
    Атлетических дисков, звенеть.
    
    Не разнять меня с жизнью, - ей снится
    Убивать и сейчас же ласкать,
    Чтобы в уши, в глаза и в глазницы
    Флорентийская била тоска.
    
    Не кладите же мне, не кладите
    Остроласковый лавр на виски,
    Лучше сердце мое разорвите
    Вы на синего звона куски!
    
    И когда я умру, отслуживши,
    Всех живущих прижизненный друг,
    Чтоб раздался и шире и выше
    Отклик неба во всю мою грудь.
    
    9-19 марта 1937
                                                     Наверх
    


    Добавить комментарий к статье


    Добавить отзыв о человеке    Отзывов пока нет.


    Последние новости

    2016-03-28. В Москве покажут спектакль по воспоминаниям музы Мандельштама
    Трагикомедию «Или... или...», основанную на воспоминаниях Ольги Ваксель, покажут в Московском драматическом театре «Человек». Ближайшие спектакли пройдут 30 марта, 11 и 21 апреля, сообщили «Ленте.ру» в театре. Режиссером выступил Федор Торстенсен, он же вместе с Миленой Цховреба работал над инсценировкой.

    2015-09-28. В Амстердаме установили памятник Надежде и Осипу Мандельштамам
    В Амстердаме, на улице Надежды Мандельштам открыт памятник поэту Осипу Мандельштаму и его супруге Надежде. Это шестой по счету памятник Мандельштаму в мире и первый вне России, передает NEWSru.com.

    2014-01-28. В Сахаровском центре покажут спектакль о последних годах Мандельштама
    В Общественном центре Андрея Сахарова 29 января покажут эскиз спектакля «Мы живем, под собою не чуя страны» о последних годах жизни Осипа Мандельштама. Об этом сообщается на сайте центра. Постановка будет охватывать период с 1934 по 1938 годы — от первого ареста поэта до его смерти в пересыльном лагере.




  • Биография Мандельштама
  • Заложник судьбы
  • Смерть Мандельштама
  • Воспоминания о несбывшемся
  • Собиратель и нанизыватель слов
  • Нищее величье
  • Блуждание в игрушечной чаще
  • Новости
  • Русские поэты
  • Биографии поэтов
  • Козероги (по знаку зодиака)



  • Ссылка на эту страницу:

     ©Кроссворд-Кафе
    2002-2017
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru