Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей
Шаржи

Случайная статья

Владимир Евгеньевич Жаботинский. Бичетта


  • Все авторы

    Я жил тогда в очень бедном семействе почтового чиновника, против капуцинского монастыря. Чиновник постоянно возил почту на юг и на север, и это мне в нем очень нравилось. Дома оставалась его пожилая жена, добрая и неглупая женщина, и две дочки. Старшую звали Ольга, младшую Биче.


    Биче было пятнадцать лет. У нее было такое славное серьезное личико, что все приходившие ко мне заглядывались и потом говорили:


    -- У твоей хозяйки прелестная дочка.


    Мне там жилось очень уютно. Дверь моей комнаты выходила прямо на лестницу, а снаружи, рядом с дверью, висел выдолбленный чурбан для цветов, наполненный землею. Но цветов там не было, а лежал там ключ от моей двери. И все мои приятели знали, что ко мне можно прийти в любой час, взять из чурбана ключ и расположиться, как дома. По утрам, около половины восьмого, ко мне стучались. Я просыпался и спрашивал:


    -- Кто там?


    -- Кофе.


    Я оправлял одеяло и говорил:


    -- Войдите.


    Входили Ольга или Биче, поздравляли меня с добрым утром и ставили на дешевый плетеный стул старенький поднос с чашкой забеленного кофе и куском белого хлеба. Кофе было скверное, блюдце немножко грязное и хлеб пресный, но Ольга или Биче были так милы, что я прожил там три месяца, ни разу не восстав против того, что мне подавали слишком скудный завтрак (а ведь я им обедал) на недостаточно перемытой посуде и невкусное вино. У меня еле хватало жестокости даже на то, чтобы вовремя требовать перемены наволочек. Ольга и Биче были удивительно милы, хотя на них были бедные платьица, и не всегда чистенькие.


    У Ольги был жених из немецкой Швейцарии, сахарный приказчик, здоровенный керл, который мог бы левой рукой отколотить двух корреспондентов из Одессы. Я его терпеть не мог. Стены моей комнаты были очень тонки. Вечером я садился работать -- а в соседней комнате Ольга с женихом мне мешали. Не то, чтобы они говорили чересчур громко: они говорили чересчур тихо. Я слышал только журчанье двух голосов -- баритона и контральто, и часто даже это журчание замолкало. Мне становилось не по себе. Не то завидно, не то обидно. В конце концов приходилось, бросив перо на пол, уходить в кафе Араньо или в театр, или просто по городу, лишь бы уйти от них.


    Зато с Биче мы подружились. Когда Биче приносила мне кофе, мы всегда серьезно и тихо беседовали: я под одеялом,она -- прислонясь у двери. Я ее называл "синьорина", она меня "синьорино".


    Она мне рассказывала, что до последнего года жила у монахинь, но теперь дела дома стали хуже, и ее взяли домой. У монахинь ей жилось очень хорошо, и она бы охотно вернулась туда. Но учиться ее не тянуло, и читать она не любила,а нравились ей женские рукоделия.


    -- Вы и в монастыре, среди подруг, были всегда такой серьезной, синьорина?


    -- Девушка должна быть серьезной, синьорино.


    -- В ваши годы надо быть резвее.


    -- Девушка не должна быть резва, синьорино.


    Она всегда говорила сентенциями.


    Я спросил как-то:


    -- Вы любите синьорину Ольгу?


    Она могла ответить "да" или "нет", но ответила буквально так:


    -- Мы должны любить наших родных, особенно в первой степени родства, синьорино.


    И все это говорилось степенно, вежливо, негромко, отчетливо; она давала ответы немедленно, как хорошо обученный солдат, и глядела прямо в глаза своими славными, спокойными темными глазками.


    Я привязался к ее милому и открытому, еще полудетскому личику и любил в него всматриваться. И меня удивляла одна вещь: откуда брался на этом лице какой-то неопределенный оттенок затаенной веселости или, может быть, невысказанной восторженности? Ведь это была кукла, прелестная кукла, искусно сработанная монахинями и говорящая сто слов. Неужели в кукле таилась скрытая жизнь?


    Я спросил у ее матери:


    -- Отчего ваша младшая барышня так меланхолична?


    Биче при этом не было. Мать всплеснула руками:


    -- Биче меланхолична?! Биче -- дьяволенок. В этой девочке огонь говорит. Когда она вырастет, у меня с нею будет много хлопот.


    На другой день Биче убирала мою комнату, сжав губы и внимательно следя за пучком перьев на палке, при помощи которого она стирала пыль с зеркала.


    Я столь же внимательно всматривался в нее.


    -- Синьорина! -- спросил я -- почему вы не подымаете волос надо лбом?


    Она носила гладкую прическу и косу.


    Она выпрямилась и неторопливо, но немедленно ответила, смотря мне в глаза


    -- Девочка моих лет должна причесываться скромно.


    Я подошел и прикоснулся к ее волосам: она чуть-чуть улыбнулась и покорно наклонила голову. У нее были каштановые волосы; я приподнял их спереди и закрепил гребешком, по тогдашней моде. Биче взглянула на себя в зеркало, опять улыбнулась и сказала:


    -- Мне еще нельзя так носить.


    И хотела пригладить, и я с трудом упросил ее оставить так до конца уборки.


    Она стерла всю пыль, опустила руки будто по швам и сказала:


    -- Теперь я приглажу волосы.


    И когда она, без зеркала, подняла левую руку -- в правой была палка с пыльными перьями -- к волосам, я ее поцеловал. Она поступила так: встрепенулась и убежала и через десять минут опять вошла и спросила:


    -- Синьорино будет обедать дома?


    Я всегда обедал дома, спрашивать было незачем.


    В сумерки она принесла мне новую свечу. Она всегда приносила свечи зажженными, а на этот раз не зажгла.


    Мне казалось нехорошим целовать ее иначе, как в лоб; были густые сумерки, я поцеловал ее два раза в лоб, а она стояла тихо и терпеливо. Я отошел, и тогда она сказала, отчетливо, степенно и без выражения, как всегда.


    -- Прошу у вас извинения, синьорино, что не зажгла свечи. У нас вышли спички. Спокойной ночи, синьорино.


    Я провел ночь у одного приятеля, с которым мы вместе переводили русского писателя Массимо Горки. Надо была завтра доставить "Старуху Изергиль" в готовом виде редактору журнала, так что мы работали до пяти часов утра.


    Я лег спать у него и проснулся к полудню. Мы пошли завтракать, потом к редактору, который заплатил нам двадцать лир (честное слово), и только часа в четыре вернулся домой.


    Биче услышала мои шаги и вышла на лестницу.


    -- Комната, синьорино, прибрана, -- сказала она.


    -- Зачем же вы прибирали? Ведь я не ночевал дома, я ночевал у приятеля, с которым мы переводим одного русского писателя.


    -- Синьорино имеет право ночевать, где ему угодно, и не обязан давать отчет, где он провел ночь. Наша обязанность следить, чтобы все было прибрано каждое утро.


    Я всматривался в нее изо всех сил, но у нее на лице нельзя было прочесть ни мысли, ни чувства; и слова, в которых был несомненный намек, она произнесла по-всегдашнему, официально, открыто и вежливо.


    Я стоял и молчал, она стояла и молчала. Я кивнул ей и пошел к себе.


    Прошло дня два. Я возвратился домой к десяти часам вечера; Биче встречала меня на лестнице и покорно подставляла головку, а потом спрашивала:-- Синьорино что-нибудь нужно?


    -- Благодарю вас, Бичетта, ничего.


    -- Спокойной ночи.


    На третий день она принесла мне завтрак, отошла к дверии сказала:


    -- Синьорино больше не должен целовать меня.


    -- Почему, Бичетта?


    -- Не следует.


    -- Но почему же?


    -- Я не могу вам сказать теперь.


    -- А когда?


    -- Перед вашим отъездом.


    -- Как прикажете, Бичетта. Простите, если это было вам неприятно.


    Она выдержала паузу и произнесла:


    -- Синьорино ничего больше не нужно?


    Через два месяца я уложил свой гардероб в чемоданчик, и книги (у меня их мало: не люблю этого громоздкого предмета) обвязал веревочкой и пошел к хозяйке прощаться.


    -- Куда?


    -- В Россию.


    Я расшаркался перед хозяйкой, учтиво попрощался с Ольгой и крепко пожал руку Бичетте.


    -- Синьорино ничего не нужно?


    -- Нужно, -- ответил я, -- вы мне обещали объяснить перед отъездом... Помните?


    -- Помню.


    -- Объясняйте.


    Она колебалась.


    -- Я лучше напишу.


    Она довольно долго возилась с карандашом, потом подала мне записку, а сама отошла в угол и отвернулась к стене.


    Письмо начиналось: Mio... -- потом "мio" было зачеркнуто и заменено так:


    "Многоуважаемый синьорино! Причина, которую вы хотите знать, очень проста. Я была с вами строга для того, чтобы сохранить свою честь.


    Уважающая вас Беатриче N".


    Я расхохотался.


    -- Да причем тут была ваша честь?!


    Биче не отвечала. Я оглянулся и увидел, что она спрятала лицо в пыльную портьеру и как будто плакала.


    Я подошел, поднял ее головку -- она не плакала, но это славное личико было серьезнее и задумчивее, чем обыкновенно, и не лежал уже на нем тот оттенок затаенной веселости, и глаза глядели хмуро.


    И мне стало непередаваемо грустно.


    -- Прощайте, Бичетта...


    -- Вы вернетесь в Рим?


    -- Бог знает, вернусь ли.


    -- Я вас не забуду никогда.


    И я ушел, унося на губах ощущение ее странного, неловкого, терпкого поцелуя -- и в душе мятежное воспоминание об этом полуребенке, о дьяволенке, которого монахини нарядили куклой.




    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2020
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru