Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей

Случайная статья

Максим Горький. Песня о Соколе


  • Все авторы

    Максим Горький. Песня о Соколе

    Море — огромное, лениво вздыхающее у берега, — уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых узоров звезд. Кажется, что небо все ниже наклоняется над морем, желая понять то, о чем шепчут неугомонные волны, сонно всползая на берег.


    Горы, поросшие деревьями, уродливо изогнутыми норд-остом, резкими взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые контуры их округлились, одетые теплой и ласковой мглой южной ночи.


    Горы важно задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни волн упали черные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены — все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, еще скрытой за горными вершинами.


    — А-ала-ах-а-акбар!.. — тихо вздыхает Надыр-Рагим-оглы, старый крымский чабан, высокий, седой, сожженный южным солнцем, сухой и мудрый старик.


    Мы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы, одетого тенью, поросшего мхом, — у камня печального, хмурого. На тот бок его, который обращен к морю, волны набросали тины, водорослей, и обвешанный ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море от гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны, обращенной к горе, оно вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью глубоких трещин, бегают тени.


    Мы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба находимся в том настроении, когда все кажется прозрачным, одухотворенным, позволяющим проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме желания думать.


    А море ластится к берегу, и волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более повышенная и шаловливая нота — это одна из волн, посмелее, подползла ближе к нам.


    Рагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем:


    — Верный богу человек идет в рай. А который не служит богу и пророку? Может, он — вот в этой пене… И те серебряные пятна на воде, может, он же… кто знает?


    Темное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами на нем появляются небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин гор и теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее ей навстречу, на берег и камень, у которого мы лежим.


    — Рагим!.. Расскажи сказку… — прошу я старика.


    — Зачем? — спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.


    — Так! Я люблю твои сказки.


    — Я тебе все уж рассказал… Больше не знаю… — Это он хочет, чтобы я попросил его. Я прошу.


    — Хочешь, я расскажу тебе песню? — соглашается Рагим.


    Я хочу слышать старую песню, и унылым речитативом, стараясь сохранить своеобразную мелодию песни, он рассказывает.



    «Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.


    Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень…


    А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…


    Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.


    Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…


    С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…


    Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…


    Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:


    — Что, умираешь?


    — Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!


    — Ну что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!


    Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.


    И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, все прахом будет…»


    Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами…


    Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.


    И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:


    — О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..


    А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..»


    И предожил он свободной птице: «А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся. Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии».


    И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.


    И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился.


    И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья…


    Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.


    А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве… II


    В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.


    И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.


    — А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.


    Сказал и — сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.


    Рожденный ползать — летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся…


    — Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она — в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам все знаю! Я — видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я.


    И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.


    Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.


    В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:


    «Безумству храбрых поем мы славу!


    Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!


    Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!


    Безумству храбрых поем мы песню!..»



    … Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и я молчу, глядя в даль моря. На воде все больше серебряных пятен от лунных лучей… Наш котелок тихо закипает.


    Одна из волн игриво вскатывается на берег и, вызывающе шумя, ползет к голове Рагима.


    — Куда идешь?.. Пшла! — машет на нее Рагим рукой, и она покорно скатывается обратно в море.


    Мне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего волны. Все кругом смотрит странно живо, мягко, ласково. Море так внушительно спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, еще не остывшие от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По темно-синему небу золотым узором звезд написано нечто торжественное, чарующее душу, смущающее ум сладким ожиданием какого-то откровения.


    Все дремлет, но дремлет напряженно чутко, и кажется, что вот в следующую секунду все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. Эти звуки расскажут про тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут с собой душу высоко в темно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звезд тоже зазвучат дивной музыкой откровения…





    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2020
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru