Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей

Случайная статья

Владимир Алексеевич Гиляровский. Из репортерства


  • Все авторы

    Были в те времена в Москве беспризорные и безнадзорные ребята, которые ночевали на чердаках, в помойках, в водосточных трубах, воровали с лотков и поездушничали, то есть по вечерам выхватывали с экипажей у едущих на вокзал пассажиров вещи или вырывали сумочки у дам и бесследно исчезали в столичной темноте.


    Была и совсем мелкота, которая являлась по ночам в полицейские участки, и их оставлял дежурный переночевать, а какой-нибудь сторож и кусок хлеба сунет.


    Были тогда богачи. Укажу на одного, о котором придется говорить в этом рассказе,-- это бакинский нефтепромышленник Шамси-Асадулаев, который владел роскошно отделанным домом на Воздвиженке, где теперь помещается "Крестьянская газета".


    Шамси -- бывший простой носильщик в Бакинском порту -- оказался владельцем участка, в котором забили нефтяные фонтаны, и в один год сделался миллионером. Потом переселился в Москву, женился на русской, некоей Марье Петровне, особе еще молодой, высокого роста, весьма дородной и знавшей, как пожить. Она одевала своего старого азиата в черный сюртук, в котором он молча и встречал гостей на беспрерывных пирах в своем новом дворце.


    А в Баку у него осталась семья, взрослые красавцы сыновья и жена.


    Конечно, семья была против этой женитьбы и жаждала мщения. Постановили убить и жену и самого Шамси.


    Вот тут-то мне и пришлось совершенно случайно вмешаться в это дело.


    Началось с того, что, присутствуя по какому-то крупному делу в окружном суде для газетного отчета, я попал "под суд".


    Попасть "под суд" -- тогда обозначало спуститься в нижний этаж здания суда, где был буфет.


    Во время перерыва заседания я вхожу в буфет и вижу: за угловым столиком одиноко сидит знаменитый адвокат, мой добрый приятель -- Ф. Н. Плевако. По воскресеньям я нередко бывал у него на пироге в его доме на Новинском бульваре...


    Сидит задумавшись, опустил свое огромное четырехугольное, калмыцкого типа, лицо на ладонь левой руки в самой задумчивой позе -- и, увидав меня, пригласил за свой стол.


    Мне подали завтрак, а он все молчит и хмурит брови.


    -- Вы что это, Федор Никифорович, задумались так?..


    -- Н-да, задумаешься! Ну, хорошо, я вам расскажу, только беру с вас слово не печатать этого в газетах... Я говорю с вами не как с корреспондентом, а как с добрым знакомым. Второй день мучаюсь -- а ничего не могу придумать. Вы, конечно, знаете Асадулаева?


    -- Никогда в жизни не видел, а знаю, что есть такой богач-нефтяник Шамси-Асадулаев.


    -- Он самый. Ну слушайте же.


    И рассказал мне Плевако, что к нему обратился Шамси с просьбой спасти ему жизнь, рассказал свое семейное положение и охоту за ним родственников, что уже одно покушение было на его русскую жену и на днях убьют и ее и его наверное. Цель у них, конечно, получить наследство. Причем они предупреждают, что если он переведет состояние на жену, то ее убьют тоже. Обращаться к прокурору, в полицию -- ничего не выйдет! Шамси с ума сходит, не знает, что делать... и я тоже не знаю.


    -- А Шамси перевел состояние на жену?


    -- Нет... Он боится переводить... А главное, боится, что его убьют и тогда наследство перевдет к его семье... Как тут быть?


    -- Да очень просто,-- говорю.-- Пусть он составит духовное завещание.


    -- Да уж составлено -- половину той семье, половину жене...


    -- Это знает старая семья?


    -- Ну за это и убить хотят.


    -- Так вот, Федор Никифорович, пусть завещание это останется без изменения, только прибавьте одну стрючку: в случае насильственной моей смерти и жены все мое состояние перейдет целиком на дела благотворительности. И уведомить об этом семью!


    -- Пожалуйте, сейчас суд войдет, публика уже в зале, торопитесь,-- подбежал ко мне курьер.


    Плевако хлопнул себя по лбу. Глаза его сверкали.


    -- И как не додумался я.


    -- Извините, бегу, боюсь опоздать.


    Плевако мне что-то кричал вслед, а я мчался по узенькой лестнице вверх.


    Как-то появилась заметка в газетах о беспризорных, ночующих по участкам. Образовалось общество "защиты беспризорных детей". Во главе стояла жена градоначальника, что привлекло массу московских богатеев, и дело пошло: стали открываться приюты, школы беспризорных. Печать заговорила сочувственно. "Русское слово" меня просило дать отчет об одном важном заседании общества в зале дома градоначальника, куда я успел попасть только к десяти часам, прямо из балета, во фраке. Я прибыл к концу заседания, на котором только что выбрали в почетные члены Асадулаеву, пожертвовавшую какую-то очень крупную сумму на новый приют. Ее поздравляли -- и она приглашала по своему выбору человек двадцать особо почетных членов сейчас же ехать к ней на ужин. Меня кто-то представил ей, и через полчаса я входил в яркий зал, с огромным столом, сверкавшим серебром и хрусталем.


    Я, проголодавшийся, набросился на зернистую икру, балыки, горячие закуски и пропускал рюмку за рюмкой. Сам Шамси всем молча кланялся и угощал, как умел, полный радушия. Блестящая Марья Петровна тоже. Около нее помогали ей молодые люди в черкесках с золотыми украшениями. Это были сыновья и родственники Шамси, сразу помирившиеся после нового духовного завещания, жившие уже в Москве у Асадулаевых -- лучшие их защитники!


    И вот, благодаря беспризорным, я лакомлюсь деликатесами и чудными винами в ожидании роскошного ужина...


    Но не пришлось поужинать! Почти рядом со мной стоял и закусывал градоначальник. К нему быстро подбежал чиновник особых поручений и шепчет ему:


    -- Пожалуйте к телефону... Что-то ужасное... Сейчас на Лосиноостровской идет бой с анархистами... Есть убитые...


    И оба исчезли к телефону в приемную. Я за ними. Телефон рядом с дверью в пустой коридор. Притворил дверь, слушаю.


    -- Что? Кто убит?.. и начальник ранен? На Ярославском вокзале. А... жив еще... А когда отходит экстренный? Роте уехать!


    Я больше не ждал, а нырнул в переднюю, наскоро надел пальто, взял лучшего извозчика и через двадцать минут был на Ярославском вокзале.


    Там суматоха страшная. У знакомого служащего узнаю, что на Лосиноостровской перестрелка -- анархисты засели в дачу, их осаждают, есть раненые и убитые. Сейчас привезли с поездом раненых, отправили в больницу, а начальника охранки и еще какого-то офицера перевязывают у начальника станции в кабинете, что сейчас отходит поезд с войском.


    Я бросился на платформу, по пути заглянув на перевязку: в кабинете начальника станции хлопотали доктора... я видел только двух раненых: одного перевязывали на диване, около него таз с кровью, другой, тоже раздетый догола, сидел на кресле, из плеча его текла кровь -- доктор обмывал. Это был начальник охранки.


    Я бросился к поезду -- вовремя. Он уже бесшумно без всяких свистков, медленно двигался. Я в конце платформы догнал его и успел вскочить на площадку последнего вагона 3-его класса -- а дверь вагона была затерта... Так и мерз я в снежную вьюгу на северном ветру, вспоминая о деликатесных закусках. Последний вагон мотало во все стороны, поезд мчался, как безумный!


    С корабля на бал,-- вспомнилось мне, но с бала на корабль, да еще в бурю. Много хуже.


    Вот замелькали огни Лосиноостровской. Вдали грянул залп... Несколько ответных выстрелов... Снова залп... Форменная перестрелка влево от поезда...


    Наконец он остановился. Последний вагон далеко от платформы. Я прыгнул в сугроб, увяз почти по пояс в снегу, и, когда выбрался, солдаты вылезали из вагонов. Сторож мне указал, куда -- и я бросился бегом по дороге, завьюженной метущим снегом. Я бежал на выстрелы. На улице толпы народа жмутся к стенам... Посвистывают пули... Передо мной дача с открытым слуховым окном, из которого нет-нет да и мелькнет огонек. За соседней дачей в саду прячутся солдаты и жандармы. Палят в окно и крышу. Я затесался среди них. Узнаю, что анархисты скрылись в пустой даче, и когда их хотели арестовать -- стали отстреливаться. По телефону вызвали из Москвы жандармов и солдат. Убили нескольких из них, убили жандармского офицера и ранили начальника охраны -- полковника. Между садиком и дачей, в которой были мы, не то небольшой пустырь, не то двор. Низ дачи освещен изнутри -- даже видна лампа на столе сквозь разбитые окна.


    Пришли еще солдаты и тоже стали сзади нас. Снова дали залп по крыше, целясь в слуховое окно. Ответа не последовало. Стрельба прекратилась, и без выстрелов еще жутче стало.


    -- Что-то они затеяли, может, бомбы,-- слышу шепот сзади меня.


    Все стихло. Внизу дачи, как видно в окна, никого нет. Спрашиваю, стреляли ли из нижних окон и из дверей, получаю уверенный ответ:


    -- Нет, только из одного слухового окна с чердака.


    Соображаю, что двор между мной и дачей не находится в полосе обстрела, -- с чердака только можно стрелять вдаль, не вылезая из окошка.


    Взглядываю на часы -- половина второго. Опоздал в редакцию, весь заряд пропал. Решаюсь на исследование и вдвоем с каким-то оборванцем перебегаю дворик, заглядываю в окна, лампочка жестяная на столе, темнота в следующей комнате, где входная дверь и полная тишина. Ни звука. Подбегает к нам жандарм и двое солдат.


    -- Ну что?


    -- Да ничего не слыхать! Наверное, всех перебили.


    -- Еще бы, крыша как решето!


    К нам присоединяется местный житель в железнодорожной фуражке и вынимает из кармана электрический фонарик.


    Мы обходим с другой стороны. Рванули дверь -- отворилась. Это сени, приставная лестница на чердак.


    Прислушиваемся -- ни звука.


    К нам начинают присоединяться полицейские и солдаты.


    Железнодорожник с фонариком поднимается по лестнице и тотчас же спускается.


    -- Там никого нет. Да я близорук -- плохо вижу, только там тихо.


    Беру фонарик, поднимаюсь. Никого. Гляжу дальше -- у борова трубы лежит ничком человек, и луч фонаря осветил руку с зажатым в ней браунингом.


    -- Убитый лежит, -- говорю я и передаю фонарик жандарму. А в это время оборванец как кошка взбирается по лестнице и исчезает на чердаке. Жандарм ждет с фонариком. Через минуту оборванец кричит сверху:


    -- Там убитые!


    Быстро слезает и прямо к двери, но поскальзывается, и из-под его отрепьев падает на пол браунинг. Жандарм и двое каких-то уже наверху кричат:


    -- Только один убитый, больше никого нет! А у двери шум. Там задержали оборванца. -- Вот он! Пистолет у него!


    -- Держи анархиста! Вот он, этот стрелял! Жандарм спускается и заявляет, что там только


    один труп, а около него несколько браунингов.


    -- Уйти некуда, один только и был!


    Я бегу на станцию, может, на счастье, поезд застану. И застал. Через десять минут наш экстренный поезд, погрузив четверых раненых, отправляется в Москву.


    К самому отходу успел прибыть фельдшер, который мне уже дорогой рассказал, "что смехота вышла". Поймали анархиста с браунингом, а он оказался местным пьяницей, у убитого револьвер стащил да и попался. Его узнали местные жители и отпустили. Он сознался, что украл браунинг у убитого.




    * * *




    Без четверти четыре я был в редакции, замерзший и в одной калоше, другая осталась в сугробах. Полосы газеты были сверстаны, у вкладного листа одна полоса сверстана, а другая еще в машине. Через полчаса моя корреспонденция в целую колонку уже стояла в полосе, нумер вышел в свое время.




    Источник: http://az.lib.ru/g/giljarowskij_w_a/text_0070.shtml




    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2017
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru