Кроссворд-кафе Кроссворд-кафе
Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей
Шаржи

Случайная статья

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. На ночлеге


  • Все авторы

    Короткий зимний день подходил к концу. Потянулись тёмные тени, вырос точно оголённый лес, белым снегом занесённые поля стали ещё сиротливее, ещё неуютнее.


    Я в последний раз пригнулся к трубе теодолита, но уже ничего не было видно. Рабочие лениво ждали обычного приказания:


    — Баста.


    Складывают геодезические инструменты, топоры, побежали за санями.


    Я и мой помощник совещаемся, где ночевать нам. Решаем ночевать в только что пройденном посёлке.


    В Ярославской губернии почти в каждой деревне вы встретите несколько богатых домов, владельцы которых разного рода подрядчики (маляры, столяры) живут сами с семьёй в Питере, а дома оставляют на какую-нибудь старую родственницу.


    Дома хорошие, двухэтажные, родственница живёт где-нибудь в подвале, в конурке и на совесть стережёт хозяйское добро. Добро оригинальное и разностороннее: какой-нибудь старинный подсвечник или редкие бронзовые часы рядом с самодельным диваном; какая-нибудь ненужная здесь из богатого дома безделушка и громадная, половину комнаты занимающая, печь. Всё это достаточно некрасиво, безвкусно, ярко и неуютно. И всё напоказ.


    На ночёвку впускают охотно, не хотят рядиться с вечера, а утром требуют столько, сколько стеснились бы попросить даже в столичной гостинице.


    Но в выбранном нами посёлке ни одного такого дома не оказалось.


    Мы за день достаточно продрогли и потому, не теряя времени, остановились перед первой ничем не лучше, не хуже других старенькой избой.


    Мы вошли в неё. Посреди избы стоял прядильный станок, — он работал, шумел и во все стороны разлеталась от него пыль. Крупные частицы её тут же опускались на пол, на стол и скамьи, на платье, а мелкая так и стояла в воздухе, погружая избу, не смотря на горевшую лампочку, в удушливый полумрак.


    Казалось сперва, что в избе никого не было.


    Но на вопрос:


    — А что, можно у вас переночевать?


    Поднялись сразу несколько фигур и маленький корявый крестьянин спросил, бодрясь:


    — А вы чьи?


    — Мы изыскания делаем: линию наводим.


    Этого было достаточно.


    Крестьянин, успокоенный, скрывая даже удовольствие, ответил с напускным равнодушием:


    — Что ж?.. Милости просим… Самовара только нет… Окромя писаря и во всей деревне нет.


    — А попросить у писаря?


    Крестьянин почесал затылок, подумал, опять почесал и решительно проговорил:


    — Не пойду!


    — Чего не пойдёшь? — спросила спокойно, в упор, пожилая, измождённая высокая женщина, оставляя работу у станка.


    И, помолчав немного, она бросила мужу укоризненное восклицание и начала торопливо натягивать на себя тулуп.


    В дверях, накидывая уже платок, она сказала нам:


    — Будет самовар! — и исчезла.


    Мы разделись, внесли наши вещи, достали свечи, хлеб, закуски и, присев за стол, принялись за свой обед.


    За день ходьбы аппетит нагуливается хороший и, хотя и мёрзлое, мы едим усердно, жуём, глотаем и в то же время знакомимся с окружающим.


    Корявый крестьянин, — глава, — оставался и при более ярком освещении всё таким же корявым.


    Всклокоченный и напряжённый он напоминал собой загнанного петуха, совершенно помятого, но готового, несмотря на это, отстаивать и дальше свою позицию.


    Эта взвинченность — явление заурядное в теперешней обстановке деревни: нужда лезет во все щели и в конец обесцененной работой не заткнуть этих щелей.


    Старшая дочь села за станок. Такое же испитое, зелёно-жёлтое лицо.


    Остальные обитатели, один другого меньше, до пятилетнего и у всех тот же болезненный, изнурённый вид.


    Впечатление какого-то походного, где-нибудь на войне, лазарета выздоравливающих тифозных.


    Ещё бы: такой ужасный воздух!


    — Зачем вы этот станок в избе держите?


    — А куда же его?


    — В пристрой.


    — Пристрой — построй, — обидчиво бросил крестьянин и завозился с таким решительным видом над куском кожи, что я на время оставил его в покое.


    Он заговорил сам нехотя и раздражённо:


    — В этой не знаю, как усидеть, — того и гляди свалить велят…


    — Кто?


    — Кто?.. Мир… Вишь, не по планту изба, а что такое не по планту? Только и всего, что место приглянулось у кого мошна потуже… Тебе ни строить, ни чинить не дают: как развалится — уходи…


    Хозяин нервно хватает руками и опять складывает их.


    — Да… вот так и уйду: ночью и выхожу на починку… так и тянем. Да, вот так и ушёл тебе: небойсь.


    Хозяин жаловался на мир, порядки, а я слушал.


    Кто знаком с деревней, тот знаком с такого рода жалобами. И нельзя не признать основательности таких жалоб, конечно.


    Я сижу и вспоминаю…


    Человек двадцать лет платил выкупные за надел: умер — и семья его нищая. С вдовы мир торопится сорвать всё, что может и пускает по миру её и детей. Когда дети вырастут (только мальчики), они сядут опять на землю, но до тех пор они могут и умереть с голоду…


    Страховку фабричного получит семья, состояние в остальных сословиях частная собственность; только крестьяне лишены её. Неравенство в сравнении с другими, говорящее громко за себя. Игнорировать его грех и тяжёлый.


    Это пример из имущественных отношений. Я не говорю уже о круговой поруке. Не лучше живётся в деревне и в других отношениях.


    Мальчик-пастух научился грамоте, сделался миссионером и сдал, наконец, экзамен на священника.


    Кто знает деревню, знает какую страшную волю нужно, чтобы в глухой, без школы, деревушке проделать всё это…


    Труд Ломоносова бледнеет перед этим трудом.


    Я знал этого человека. Сколько стадной ненависти встретил он на своём пути.


    — А ты умнее отцов хочешь быть?! Врёшь, не будешь!


    И добились своего: не пустили в попы. Шестьсот рублей недоимки насчитали на его семью.


    — Уплатишь, — иди.


    Уплатить было нечем и теперь этот выдержавший на попа пьёт горькую, валяется по кабакам, а деревенская мораль, в лице своих представителей, показывает на негодного пьяницу:


    — Хотел умнее нас быть!


    Станок стучит однообразно и мерно, летит пыль, девушка раскорякой сидит, работает ногами, высоко подняв их и перегибаясь то в ту, то в другую сторону, то и дело бросая челнок. Сколько быстрых движений и каких разнообразных и неудобных: одна нога так, другая иначе, перегнулась в одну сторону, что то делает рукой, а другой, неудобно занесённой, ловит челнок.


    И всё это быстро, быстро.


    — И дети работают?


    — Как же можно детям? Только эти трое.


    Хозяин показал на трёх девушек.


    — Этой сколько? — спросил я, указывая на младшую.


    — Тлинадцатый, — бойко ответила белокурая с рыбьим некрасивым лицом девочка.


    — Так что ж, — огрызнулся хозяин, — в невесты глядит.


    Стук утомлял, пыль раздражала.


    — А когда вы кончаете работу?


    — Никогда и не кончаем.


    — Как! День и ночь?


    — Ведь дежурят: их с матерью четыре смены.


    Дверь отворилась, клубы морозного пара задвигались по избе, а за ними показалась и хозяйка с самоваром под мышкой.


    — Дали?! — усмехнулся вдруг повеселевший хозяин.


    — Ну, вот и чайку напьёмся, — сказал я.


    Хозяйка принялась ставить самовар, а хозяин вышел во двор.


    — Для кого вы ткёте?


    — На фабрику, купцу, — ответила хозяйка.


    — Много зарабатываете?


    Хозяйка не сразу ответила.


    — Полтора рубля в неделю.


    — Это сколько же в день? В воскресенье не работаете?


    — В праздник девушки на себя работают.


    — В сутки, значит, двадцать пять копеек, по копейке за час.


    — Этак.


    — На работника по шести копеек.


    — А привезти, да отвезти пряжу? ещё два дня с мужиком, да с лошадью прикинь.


    — И тяжёлая работа?


    — Нет её тяжелее.


    — А воздух какой? От него ведь не долго проживёшь на белом свете.


    — Вот в Абрамовском сам купец особый дом выстроил, — у всякого свой станок… Там хорошо… И челночок самолёт устроил: сам челночок перепрыгивает, а здесь видишь как — изломаться пять раз на минуту всем телом надо… И проворная работа: в три раза скорее против нашей.


    — Что ж у себя не заведёте такого самолёта?


    — Где завести? Десять рублей такой челнок стоит — где их взять?


    — Десять рублей? А сколько лет уже работает самолёт?


    — Лет сорок работает.


    — А вы давно работаете?


    — Я-то?


    У неё умное длинное белобрысое лицо. Она поднялась от самовара, спрятала руки под мышки и с удовольствием вспоминает.


    — Тридцать второй год.


    Она опять быстро наклоняется к самовару и я снова вижу только её костлявую длинную спину в грязном сарафане.


    Я начинаю подсчитывать.


    Челнок-самолёт в три раза быстрее: в неделю на три рубля больше… в месяц двенадцать рублей, в год сто сорок четыре. В тридцать лет 4.500 рублей. В пятнадцать лет капитал удваивается — итого до девяти тысяч рублей сбережения.


    Я совершенно ошеломлён и делюсь впечатлением с хозяйкой.


    Она бросила совсем самовар, подсаживается ко мне и начинается проверка моих вычислений. Мы по несколько раз возвращались назад, она впилась в меня и когда, наконец, снова получается девять тысяч сбережения, она замирает и так и сидит недоумевающая, огорчённая.


    — У вас была бы такая пенсия, такое состояние…


    Она напряжённо думала и вдруг, встав, равнодушно сказала:


    — Суета бескорыстная…


    — Как вы сказали?


    — Говорю: суета бескорыстная вся наша работа.


    Она отошла к самовару и то рассеянно, то убеждённо всё повторяла:


    — Суета бескорыстная.


    Хорошее выражение.


    А от станка всё так же несётся пыль, забиваясь плотнее в углы старой избы и в грохоте и стуке его, точно эхо, по слогам, кто-то повторяет в душной, смрадной избе:


    — Суета, суета, суета.


    С рассветом мы покинули избу в тот момент, когда за станок усаживалась новая заспанная очередная и, уже за окнами, я всё слышал ещё знакомое:


    — Суета, суета, суета…


    И долго ещё я не мог отделаться от мысли и об этом станке, сорок лет тому назад выдуманном, с его стоимостью в десять рублей, и об этой семье, пристёгнутой ещё к деревне и уже тяжело и грубо отрываемой от неё иной жизнью.





    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2020
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru