Главная
Классические кроссворды
Сканворды
Тематические кроссворды
Календарь
Биографии
Статьи о людях
Афоризмы
Новости о людях
Библиотека
Отзывы о людях
Историческая мозаика
Наши проекты
Юмор
Энциклопедии и словари
Поиск
Рассылка
Сегодня родились
Реклама
Web-мастерам
Генератор паролей

Случайная статья

Зинаида Николаевна Гиппиус. Детская совесть


  • Все авторы

    I


    С тех пор как русскому языку меня учит тетя Зина, я очень полюбила писать и вовсе не делаю ошибок. Я или переписываю что-нибудь или так записываю, что у нас случается. Теперь мы с тетей не занимаемся, потому что на даче надо отдыхать. Я бегать не люблю, сижу -- пишу или раскрашиваю, если только Таня не мешает, не зовет играть. Она всегда сердится и плачет, если я нейду. Ей надо уступать, она маленькая: ей только восемь лет. Мама тоже сердится, что я все в комнате: я очень толстая, и она говорит -- я еще больше потолстею, если не буду бегать. А вот сама мамочка целый день лежит на балконе, читает книжки и все-таки не толстеет. Мы с Таней заберемся иногда на кушетку, играем с ней. Говорим: "Ты у нас, мамочка, ленивенька". Она ничего, смеется.


    Вот тетю Зину все называют красивой, а по-моему, мамочка гораздо лучше. У тети волосы совсем черные, брови густые, нос тонкий, а сама бледная. То ли дело мамочка: веселая, щечки розовые, на подбородке ямочки (мы всегда ее в ямочку целуем) и кудри белокурые.


    Только мама не любит с нами долго возиться: чуть мы разыграемся, сейчас нас отсылает: "Идите к своим куклам!" А у нас и кукол нет, не любим мы их.


    Какие все-таки странные эти большие! Они думают, что мы ничего не понимаем, кроме игрушек и кукол. А у нас с Таней тоже есть свои дела. И отчего, если мы маленькие, так все наше будет глупое и смешное. Вот кузен Петя, например, кадет, он у нас в городе бывает по воскресеньям -- какой большой вырос, а даже и того не понимает, что мы с Таней ему рассказываем, только пыжится, вытаращивает глаза да пояс поправляет. И ничего не говорит, только: "А? Как?" Значит, и большие не все умные.


    Здесь нам очень нравится: в лесу растут грибы, есть терраса; а от террасы прямо идет длинная аллея; мы по ней любим бегать рано утром, как только что встанем; я тоже бегаю. Мама сердится, кричит: "Сыро!" Это правда, что сыро, только там тень и так хорошо пахнет.


    Сад здесь очень большой и много разных дорожек и беседок. Когда фрейлин Минна ищет нас, чтобы учиться немецкому языку, мы нарочно убежим и спрячемся в кусты; она ходит-ходит по саду, кричит: "Киндер!" Мы молчим; так она и уйдет. Потом мама спросит, был ли немецкий урок, мы скажем нет, мама сердится на фрейлин Минну, а мы рады.


    Я фрейлин Минну не люблю. И никто ее не любит. Все над ней смеются. Она такая крепкая, белая, в зеленом платье и в больших туфлях. Все вяжет что-то длинное, желтое -- и молчит. Мы ее редко и видим; идем в сад или в бабушкину комнату: туда фрейлин никогда не заходит.


    Сегодня у бабушкиной пеструшки вывелись первые цыплята. Бабушка спрятала их в свою шубу в уголок. Они там попискивают и кушают яичко. И тепло. Мы сегодня целое утро с цыплятами сидели. Бабушкина комната наша самая любимая: маленькая, уютная, на полу коврики, а на полочке в углу -- большой образ с темным лицом и горит зеленая лампадка. Если на улице жарко, у бабушки прохладней всех, если холодно -- у бабушки тепло. На столе всегда самовар, горшочек с медом, а в сундуке с розами, где бабушкино добро, есть чернослив и изюм. Бабенька у нас простенькая. У мамочки есть шляпы: и вышитые платья, а бабушка любит ситцевые блузы с пелеринками и чепчики с оборками, а когда идет в церковь -- покрывается платочком.


    Сама бабенька очень маленькая и добрая; она нас вечером укладывает в постель и рассказывает про царя Берендея. Тане эта сказка надоела, а я люблю. Я люблю тоже, когда чуть стемнеет, сидеть у бабушки: она вязку положит, очки снимет, облокотится на окно и поет разные песни; голосок у нее тонкий и тихий, а песни все тихие, про голубков и незабудки.


    Таня тоже слушает, мы ведь всегда вместе.



    II


    Опять приехал этот противный Василий Иванович.


    И чего он ездит? Мама его не любит; только я слышала, она сказала: "С ним нельзя ссориться, он богатый человек". А тетя Зина сказала: "Да".


    Я бы хотела, чтобы он обеднел и чтоб мы с ним поссорились. У него красные, широкие щеки и маленькие усы, завитые, точно у жучки хвост, и такие же черные. Когда он смеется -- усы раздвигаются и щеки блестят, как масленые.


    Меня он так противно зовет "молодая особа". Какая я особа? Я Аня. И сам-то, разве старый? Все говорят, что он молодой человек.


    Когда сегодня в гостиной зазвенели шпоры, мы с Таней очень огорчились. Приехал-таки! Мне всегда кажется, что Василий Иванович особенно ставит ноги и оттого у него шпоры больше звенят.


    Вот если дядя Митя приедет -- другое дело. Дядя Митя совсем не такой. Он очень умный, самый умный: ездил в разные страны, все знает и так хорошо рассказывает. Даже мама с ним во всем советуется, а мы его очень любим.


    До обеда я Василия Ивановича не видала. Уехал с тетей Зиной верхом кататься. Какой Василий Иванович злой: раз я видела, он тете Зине под столом крепко наступил на ногу; тетя ничего не сказала, но ей было больно, я знаю, потому что она покраснела. Тетя очень хорошая, только зачем она с Василием Ивановичем "нарочно" говорит? Каким-то тонким голосом, и все нарочно. Когда Василий Иванович уйдет -- она опять по-прежнему, а так -- я ее не люблю.


    Мы с Таней Василия Ивановича "бритой головой" зовем, у него совсем короткие волосы щетинкой.


    Фрейлин Минна опоздала к обеду. Уже суп убирали, когда она пришла из сада со своим желтым вязаньем и извинилась. Мы с Таней переглянулись и тихонько засмеялись, потому что она сегодня была особенно смешная: на зеленое платье надела красный платок.


    И все это заметили и стали с ней шутить.


    Мама сказала:


    -- Признайтесь, фрейлин Минна, у вас есть жених на родине?


    Фрейлин Минна покраснела и ничего не ответила. А Василий Иванович спросил:


    -- Это вы, верно, фрейлин, ему желтые чулки к свадьбе вяжете? Пригласите меня, когда венчаться станете. Только я, пожалуй, не доживу; через сколько лет вы кончите чулки? Да не конфузьтесь, фрейлин!


    Тетя Зина смеялась и спрашивала:


    -- Неужели у вашего жениха такие длинные и тонкие ноги?


    Мы все смеялись, и так громко, что фрейлин Минна вдруг вскочила из-за стола вся красная и убежала к себе. И пирожное оставила.


    Я и Таня все еще хохотали, но мама сказала нам: "Довольно".


    Все молчали. Обед был скучный. Только мы под столом толкали друг друга, тихонько посмеиваясь.


    Я села красить у себя в детской, да вдруг подумала: "Дай пойду наверх, посмотрю, что теперь фрейлин Минна делает? Может, она изрезала или распустила свое вязанье от стыда".


    Таня была у бабушки. Тихонько, так что лестница не скрипнула, я влезла наверх в первую темную комнату.


    Дверь к фрейлин Минне не была совсем затворена.


    Я на цыпочках подошла и взглянула, что делает фрейлин Минна.


    Она сидела у окна, подперев голову рукой, как бабушка по вечерам. На коленях у фрейлин лежал носовой платок и вязанье целое, и я увидала, что она плачет.


    Она была в такой же малиновой косынке и зеленом платье, но сделалась почему-то совсем несмешная. Нос у нее покраснел, и она тихонько всхлипывала, точно Таня, когда чем-нибудь очень огорчится.


    Я вошла в комнату и сказала: "Фрейлин Минна!"


    Она увидала меня и удивилась; может быть, она подумала, что я опять стану смеяться.


    -- Вы не плачьте, фрейлин Минна, -- сказала я, -- мама на вас не сердится, и они больше не будут.


    Но вдруг она заплакала еще сильнее и что-то говорила, что стыдно так поступать с человеком, который за свой труд получает деньги, -- и еще многое говорила. Я поняла только, что ее очень обидели -- и мне стало ее жалко.


    Я подошла к ней поближе и сказала:


    -- Вы простите, фрейлин Минна, нас с Таней: мы никогда больше не будем. И они тоже не будут, они не знали. Я им расскажу, как вы огорчаетесь и они ни за что не будут. А если вам правда очень долго нужно вязать чулки вашему жениху, так научите меня, и я вам свяжу поскорее другой чулок.


    Фрейлин Минна посмотрела на меня; потом погладила меня по голове и сказала:


    -- Вы -- доброе дитя. А там -- не говорите обо мне ничего. Нельзя. Они богатые, а я бедная. Пусть.


    Я не поняла.


    -- Отчего же нельзя? Что ж такое, что вы бедная?


    Тогда фрейлин Минна мне рассказала, что мамочка может ее прогнать: не давать больше денег и не кормить; а ей, фрейлин Минне, уехать некуда, потому что она еще не скопила денег.


    У нее правду был жених, только она объяснила мне, что вяжет ему не чулки, а шарф, и что свадьба их будет не через десять лет, а через три года.


    И она опять хотела плакать.


    Я взяла ее за руку и сказала: "Бедная вы, фрейлин Минна".


    Она ничего мне на это не ответила. Встала, порылась в деревянной шкатулочке и достала гадкую, старенькую картинку.


    -- Вы доброе дитя, вот вам.


    Я сначала не хотела брать, но потом подумала: ведь это она от доброты, может, ей больше нечего мне дать; и мне стало еще жальче фрейлин Минну.


    Я поскорее схватила картинку и убежала, только на лестнице села в уголок и долго плакала. Я думала о том, что очень люблю фрейлин Минну и ее гадкую картинку.


    Тане я ничего не сказала и картинку спрятала в пенал.



    III


    Мы долго качались в саду на качелях, а когда вернулись домой, было уже темно. Мама велела зажечь лампу. Мы с Таней сели на террасу, на ступеньки, говорили о своих делах и сначала не слушали, о чем толкуют мама с тетей.


    Мне надо было посоветоваться с Таней: Катя Лебедева, знакомая девочка, сказала мне сегодня, когда мы играли на кругу: "Хочешь, будем задушевными подругами". Мне было стыдно сказать "нет", и я ответила: "Хорошо".


    Мы рассуждали, что мне теперь нужно делать и что вообще надо делать тому, у кого есть "задушевная" подруга?


    Вдруг Таня сказала:


    -- Слышишь? Мама плачет.


    И правда, мама плакала.


    Мы испугались. Нам хотелось знать: о чем. Спросить мы не смели и стали слушать.


    -- Как же это, Зиночка, неужели ты совсем решилась,-- говорила мама.


    -- Ну да, совсем, -- сказала тетя Зина. -- Я, право, не знаю, о чем тут рыдать...


    -- Зина, да ведь ты его не любишь... Как же можно так... -- И мама всхлипнула.


    -- Ах, оставь, пожалуйста, -- сказала тетя сердито, -- мы с тобой не институтки, и ты сама отлично понимаешь, о чем тут речь. На твой счет я жить не намерена, а бегать по урокам, извини -- надоело.


    Она замолчала, а мама все плакала.


    -- А впрочем, -- сказала опять тетя, и мне показалось, что она смеется, -- если ты решительно не советуешь...


    Но мама ее перебила:


    -- Нет, нет... Я ничего... Ты уж как сама знаешь... Я советовать не могу... Что ж, Василий Иванович, кажется, недурной человек.


    -- Знаешь, -- сказала я Тане, -- верно, это тетя Зина хочет выйти замуж за Василия Ивановича.


    Таня огорчилась, что "бритая голова" будет нашим дядей.


    -- Лучше бы она за дядю Митю выходила, вот бы хорошо-то было! А "бритую голову" я не хочу!


    -- Ничего, Таня, ведь он живет в Варшаве, верно, и тетю туда увезет. Тетя не станет учить нас, зато у нее будет много денег, ей даст Василий Иванович за то, что она с ним повенчается. Надо все хорошенько расспросить...


    Таня вскочила и побежала к маме.


    -- Мамочка, правда, что Василий Иванович женится на тете и увезет ее в Варшаву?


    Но мама рассердилась, сказала, что это не наше дело, и велела идти спать.


    Отчего ж нам нельзя знать, что тетя будет венчаться с Василием Ивановичем, и он даст ей много денег?



    IV


    Целое утро у нас головы болели.


    Сначала у меня заболела, потом и у Тани. Мы всегда вместе бываем больны. Бабушка давала нам нюхать нашатырный спирт.


    К завтраку приехал Василий Иванович. Щеки у него страшно блестели. Он привез тете большой букет с лентой.


    Жучка наша пропала; уж мы ее искали-искали, Таня даже плакала.


    После обеда сидим на балконе за чаем, вдруг слышим, точно где-то мыши пищат. Мамочка велела Маше разузнать, что это такое.


    Маша полезла под террасу да и кричит нам:


    -- Барышни, идите сюда, это Жучка наша, а у нее щенята. Какие они маленькие, пестрые... Жучка их очень любит, облизывает. Им хорошо под балконом, точно в маленькой комнатке. Сквозь щели солнце светит, солома мягкая.


    -- Мы этого пестренького Рябкой назовем, хочешь, -- спросила Таня.


    -- Да, мы-то Рябкой, а может, Жучка его по-своему не Рябкой уж назвала? Вот если б она умела говорить! Жучка, любишь деток?


    Их было целых девять. Жучка ласкалась и смотрела на нас грустно.


    Мы вылезли наверх.


    В это время мама говорила Маше:


    -- Ты слышишь? Непременно всех сегодня утопи. Не выношу этого писку.


    Маша сказала: "Слушаюсь" -- и ушла.


    -- Мама, это ты про кого "утопить"? -- спросила я.


    -- Да про щенят Жучкиных. Ведь видела сейчас.


    -- Как утопить? Жучкиных деток утопить?


    -- Конечно, куда же этакую ораву собак!


    -- Мама, да разве можно? Разве они твои? Ведь они Жучкины! Что ты, мама!


    Мама рассмеялась:


    -- А вот увидишь, что можно. Всегда же топят щенят. Да не плачь, я тебе в городе болонку куплю, беленькую.


    -- Мама, не надо болонки! Не вели тех топить! Мамочка, милая! Жучке такое горе! И за что их?


    Я подбежала к маме, Таня тоже. Мы плакали.


    Но мама велела перестать и строго сказала, что это все глупости и что "надо приучаться к порядку вещей".


    -- Ступайте сейчас же в детскую и займитесь своими куклами. Пора отвыкать от прихотей.


    Мы пошли на заднее крыльцо и сели там на ступеньки, пригорюнились. Если Маша понесет маленьких топить, думали мы, так здесь увидим.


    -- Аня, Аня, отчего это мама не понимает, что их никак нельзя топить? -- говорила Таня.


    Уж почти стемнело. Вдруг мы увидали Машу. Она что-то несла в фартуке, а сзади бежала Жучка, махала хвостом и тихонько повизгивала.


    Мы сразу догадались, что это "их" несут.


    Я со всех ног бросилась опять к маме, а Таня побежала просить Машу, чтобы она подождала. Мама была занята с тетей и говорила, когда я вошла:


    -- Ну, визитное можно с малиновым плющом... Что тебе, Аня? Чего ты влетаешь, как сумасшедшая?


    -- Мамочка, она плачет... Нельзя у нее детей отнимать! Не вели, мамочка...


    -- Что такое? Ах, ты опять об этой собаке... Оставь меня, раз навсегда говорю...


    -- Мама, -- сказала я и перестала плакать. -- Ну а если бы нас у тебя кто-нибудь утопил, когда мы родились?


    Мама засмеялась, и Василий Иванович тоже. Он пришел и слушал, что мы говорим.


    -- Вот сравнила, -- сказала мама. -- Тогда того человека посадили бы в тюрьму.


    -- А отчего же за Жучкиных детей не садят? Ведь они такие же жалкие и маленькие.


    -- Молодая особа, -- сказал вдруг Василий Иванович, ухмыляясь, и хотел притянуть меня за руку к себе, но я не далась. -- Молодая особа! Вам рано знать эти условия жизни. Могу сообщить вам лишь одно: люди -- существа разумные, и их больше, чем животных; они, так сказать, победили животных и могут их убивать. А если б собак было больше, то случалось бы наоборот. Поняли-с?


    -- Да, потому что нас больше, и мы разумные, надо убивать Жучкиных детей? Разве Жучке не так же горько, как если б нас у мамы отняли? Я бы желала, чтобы за Жучкиных детей тоже сажали в тюрьму!


    Мама сначала удивилась моим словам, а потом страшно рассердилась, закричала и велела сейчас же идти спать.


    Я ничего не сказала и ушла. В детской Таня уже легла и плакала под одеялом. Я тоже разделась и пришла к ней на кровать. Мы ни о чем не разговаривали.


    Отворилась дверь, я выглянула из-под одеяла, вижу -- бабенька.


    Она подошла прямо к нашей кроватке и погладила нас по волосам.


    -- Полноте, маточки, глазки только портите. Вот, скушайте-ка на здоровье.


    И она нам дала по половине твердого коричневого пряника. Пряник был очень вкусный и пах камфорой, потому что лежал в бабушкином сундуке, но мы не могли кушать от огорчения.


    Тогда бабушка сказала тихонько:


    -- Молчите, молчите; уже завтра к Жучке на новоселье пойдем. Я ее с детками к Семену в сторожку велела положить. Там и солома есть.


    Мы верить не хотели.


    -- Бабенька! Миленькая моя! Так они живы? Вы их отняли? Вправду, бабенька?


    -- Уж говорю -- живы, значит, не вру. Да полно вам, экие сороки! Бабушку замучили...


    Мы бабеньку совсем зацеловали. Едва-едва она нас уложила. Таня заснула. Бабушка прибирала комнату и заправляла на ночь лампадку, а я думала.


    -- Бабушка, -- сказала я, -- ведь нехорошо топить животных?


    -- Животное -- тварь, милая. Оно тоже создание Божие. Его убивать, конечно, грех. Всякое дыхание да хвалит Господа, сказано. Я тварь жалею.


    -- Бабенька, милая, вот ты говорила, если добрый человек умрет -- его душа пойдет в рай, а злой -- так в ад. А если собачка хорошая и добрая умрет, ей тоже будет награда?


    -- Что ты, что ты, матушка, сравняла! В человеке -- душа, а в скотине нет души, пар. Издохнет собака, пар выйдет -- вот и все.


    -- Как же это, бабушка? Отчего? Ведь собаки как люди, тоже несчастные есть и счастливые. Отчего же за несчастье ей ничего не дается?


    -- Господь так устроил, милая. Его воля. А ты спи со Христом, мне идти надо.


    Бабушка благословила меня и ушла, а я долго не могла уснуть.


    И Отче наш читала и Богородицу -- не сплю, все думаю. И за что это -- во мне душа, а в Жучке -- пар? И почему те, кого больше, могут убивать других -- и им ничего?


    Как все странно и удивительно! Я сама сколько ни думаю -- не могу понять. Вот разве дядя Митя приедет -- спрошу у него; он такой умный, он все знает, может быть, и это он объяснит мне...



    1893




    Источник: Lib.Ru: Библиотека Максима Мошкова




    Ссылка на эту страницу:

  •  ©Кроссворд-Кафе
    2002-2017
    Рейтинг@Mail.ru     dilet@narod.ru